Песок хрустел на зубах, когда Катя улыбалась. В Пустошах это был плохой знак — если ты улыбаешься, значит либо всё кончено, либо ты готова драться до последнего вдоха. Катя выбирала второе.
Она появилась у подножия Цитадели на рассвете — худощавая, в потёртой кожаной броне, с перевязанной рукой и взглядом, который не спрашивал разрешения. За спиной — самодельный карабин, собранный из чужих ошибок и одного удачного дня. Говорили, что она пришла с Солёных равнин, где даже стервятники умирают от жажды. Говорили — и боялись.
Катя не принадлежала ни Несмертному Джо, ни его псам. Она принадлежала дороге.
Когда ворота Цитадели открылись и вниз хлынула вода, Катя стояла в стороне. Она знала цену этим потокам: сегодня вода — завтра цепи. Вместо этого она смотрела на гору металла и костей, на дым, на рев моторов. На мир, который сошёл с ума и решил, что это нормально.
В тот день она украла машину. Старый перехватчик, почти мёртвый, но с сердцем, которое ещё билось. Когда её догнали Полудурки Джо, Катя не стала убегать. Она развернулась.
Пустыня взорвалась огнём и пылью. Мотор выл, шины горели, небо стало оранжевым. Катя смеялась — по-настоящему, впервые за долгое время. Она шла прямо сквозь бурю, не ради воды, не ради власти, а ради свободы — редчайшего ресурса Пустошей.
Говорят, позже её видели на дороге Ярости, рядом с теми, кто тоже отказался преклонить колени. Говорят, она исчезла, как мираж.
Но если ночью ты услышишь двигатель, который звучит слишком упрямо, чтобы быть просто машиной — знай: это Катя. И дорога всё ещё принадлежит ей.
Дорога была красной от заката, когда Катя увидела её впервые.
Однорукая женщина стояла у искорёженного варбара, лицо в масле и пыли, взгляд — как прицел. Фуриоса. Имя шло впереди неё, как удар. Говорили, она предала Несмертного Джо. Говорили, она ведёт груз, за который убивают без вопросов.
Катя не остановилась сразу. В Пустошах остановка — это приглашение к смерти. Но Фуриоса подняла руку. Не приказ. Предупреждение.
— Дальше — только вместе, — сказала она, когда моторы стихли.
Голос был хриплый, переживший больше бурь, чем вся Цитадель.
Катя прищурилась, оценивая. Машины Джо уже шли по следу — пыльная линия на горизонте. Выбор был простой и смертельно сложный.
— Я не в чьей-то стае, — ответила Катя.
— Я тоже, — коротко сказала Фуриоса.
Этого хватило.
Они пошли клином: варбар впереди, перехватчик Кати сбоку. Пустыня взревела. Байкеры-Полудурки налетели, как саранча. Катя стреляла точно и холодно, Фуриоса вела машину, будто чувствовала дорогу кожей.
Когда один из врагов прыгнул на капот Кати, Фуриоса не колебалась — удар рулём, хруст костей, пыль. Катя кивнула. В Пустошах это было почти «спасибо».
Буря накрыла их внезапно. Песок бил, как ножи. Внутри жёлтого ада они ехали вслепую, полагаясь не на глаза — на инстинкт. Когда буря стихла, машин Джо больше не было.
Они остановились у мёртвого шоссе. Тишина давила сильнее выстрелов.
— Куда ты идёшь? — спросила Фуриоса.
Катя посмотрела на горизонт.
— Туда, где не командуют мёртвые люди.
Фуриоса усмехнулась краем губ.
— Тогда мы почти в одном направлении.
Они не обнялись. Не поклялись. Просто поехали дальше — рядом, на расстоянии выстрела. Две женщины, которых не смог сломать конец света.
И дорога запомнила их.
После Фуриосы Катя ушла на восток, туда, где дорога распадается на трещины, а компасы сходят с ума. Никто не видел, как она прощалась — в Пустошах не прощаются. Просто однажды рядом не оказалось её машины.
Говорят, она сожгла свой перехватчик сама. Сняла двигатель, забрала оружие и оставила корпус в песке, как сброшенную кожу. С тех пор Катю стали видеть пешком — и это пугало сильнее, чем моторы.
Она приходила ночью.
В лагерях мародёров сначала пропадала вода. Потом — патроны. Потом — люди. Утром находили знаки на песке: круг и короткую черту. Никто не знал, что это значит, но после третьего раза лагеря бросали без боя.
Однажды Катя зашла в городок из металлолома, где держали рабов. Она не стреляла. Она просто открыла клетки и ушла. Когда хозяева вернулись, им не у кого было спрашивать приказы.
Дети говорили, что у неё были белые полосы на лице, как у призрака бури. Взрослые говорили, что она — не человек, а злость самой дороги. Правда, как всегда, была где-то посередине.
Последний раз Катю видели у высохшего моря. Она стояла на краю соли, смотрела на горизонт и смеялась — тихо, безумно, по-настоящему свободно. С ней были люди, которые больше никому не принадлежали.
Теперь, если караваны доходят туда, где раньше никто не выживал, говорят: — Здесь прошла Катя Пыльная. Значит, дорога ещё жива.
И если однажды в тишине ты услышишь шаги там, где должна быть смерть — не бойся.
Это не конец.
Это Катя.