Ночь в Харране падала резко, как выключенный свет. Катя знала правило: если солнце село — ты либо спрятался, либо труп.
Она бежала по крышам, когда завыла сирена. Где-то внизу что-то ломалось, хрустело, орало человеческим голосом, который уже не был человеческим. Бегуны проснулись.
Катя прыгнула через провал между домами — не глядя вниз. Асфальт там был красным от старой крови. Не успела приземлиться, как сзади раздался визг. Слишком близко.
Она рванула вперёд, скользя по мокрому металлу, зацепилась, едва не сорвалась. Чья-то рука — серая, раздутная — схватила её за ногу. Катя ударила ножом вслепую, чувствуя, как лезвие входит в мягкое.
Инфицированный упал, но остальные уже лезли.
Внизу улица кипела. Крики, рёв, удары. Один из бегунов прыгнул за ней — и прыгал почти так же хорошо, как она. Катя чувствовала его дыхание, горячее и хриплое.
Она влетела в магазин через разбитую витрину. Внутри — темнота, запах гнили и шёпот. Ребёнок сидел под прилавком, зажав рот руками.
— Тихо… — прошептала Катя, но было поздно.
Крикун взорвался воплем.
Стены задрожали. Снаружи раздался вой — ответный, десятками голосов. Катя схватила ребёнка и побежала через чёрный ход, слыша, как за спиной ломается дверь.
Она вылетела на улицу, швырнула ультрафиолетовую ловушку и на секунду увидела их лица — перекошенные, бешеные, голодные. Свет дал ей шанс. Всего один.
К утру Катя доползла до башни. Руки дрожали, куртка была разорвана, под ней — кровь, не вся её.
Ребёнка забрали. Дверь закрылась.
Катя сползла по стене и впервые за долгое время заплакала — тихо, без звука.
Потому что она выжила.
А в Харране это всегда значило одно: ночь ещё вернётся.