Лена знала, что что-то не так, ещё когда увидела маму в аэропорту.
Не то чтобы Валентина Ивановна выглядела плохо — наоборот, она была при полном параде: новое пальто с мехом, причёска, даже маникюр. Но в глазах была какая-то напряжённая деловитость, как у риелтора перед показом квартиры.
— Леночка! — мать расцеловала дочь в обе щеки, пахнуло знакомыми духами "Шанель" и мятными леденцами. — Ну наконец-то! Как долетела? Багаж весь взяла? Максим где?
— Макс не смог, мам. Проект горит, дедлайн второго января. Он очень просил передать...
— Ага, проект, — Валентина Ивановна поджала губы. — Всё у вас проекты да дедлайны. Ладно, поехали. Я такси вызвала, не на метро же с чемоданами тащиться.
В машине мать достала телефон и принялась что-то набирать, время от времени бросая на Лену оценивающие взгляды.
— Мам, ты чего? — не выдержала дочь.
— Да так, ничего. Список уточняю. Ты же помнишь, что твой брат с Настей тоже приезжают? И её мать, Людмила Петровна. Четверо взрослых плюс я — это серьёзная готовка.
— Мам, мы же всегда помогаем. Я завтра весь день твой, готовь, командуй.
— Помогать... — Валентина Ивановна усмехнулась как-то странно. — Ты, Леночка, в последний раз помогала мне пять лет назад, когда ещё в университете училась. С тех пор ты только "помогаешь" — в кавычках. Приедешь, морковку порежешь для вида и сидишь в телефоне. А кто три дня до вашего приезда салаты крутит? Кто гусиные потроха чистит? Кто?
Лена замолчала. Спорить не хотелось. Мать была в одном из своих настроений — Лена называла их "обидные марафоны". Начиналось с мелочи, а заканчивалось длинным монологом о неблагодарности, жертвах и о том, как было тяжело растить двоих детей одной.
Отец ушёл, когда Лене было семь. С тех пор Валентина Ивановна действительно тянула всё сама: две смены на заводе, потом вечерняя подработка в бухгалтерии. Они с братом Димой никогда не голодали, всегда были одеты прилично, учились в хороших школах.
Но каждое воспоминание об этом времени мать подавала как счёт-фактуру: "Я тебе памперсы покупала по 300 рублей за пачку, когда мне самой есть было не на что", "Я тебе репетитора нанимала за 500 рублей, когда сама новые сапоги не могла купить три года".
Квартира встретила их запахом хвои и чего-то пряного. На кухне громоздились кастрюли, на столе — горы продуктов.
— Ложись, отдыхай, — махнула рукой мать. — Завтра начнём. Только имей в виду: завтра рабочий день, без поблажек. Я тут график составила, кто и что делает.
График. Лена поморщилась, но промолчала.
Утром она проснулась от звуков, доносившихся из кухни. Часы показывали половину восьмого. Мать уже была на ногах — в фартуке, с закатанными рукавами, с маркером в руках. На холодильнике красовался лист бумаги.
График подготовки к Новому году:
30 декабря (сегодня):
08:00–12:00 — Лена: нарезка овощей для салатов, чистка картофеля (10 кг), подготовка мяса.
12:00–14:00 — обед, отдых.
14:00–18:00 — Дима и Настя (приезд в 13:30): уборка квартиры, мытьё посуды, сервировка стола.
31 декабря:
09:00–15:00 — все: финальная готовка, украшение квартиры.
15:00–18:00 — подготовка к празднику, душ, переодевание.
— Мам, это что? — Лена показала на график.
— Организация, доченька. Чтобы не было как обычно: все толкутся, мешаются, а потом я одна в десять вечера доделываю. Будем работать как команда. Эффективно.
Лена хотела возразить, но тут в прихожей грохнули, и появился Дима с огромными сумками, за ним — его жена Настя и пожилая женщина в элегантном пуховике.
— Мам! — Дима расцеловал Валентину Ивановну. — Это Людмила Петровна, Настина мама. Людмила Петровна, это моя мама, Валентина Ивановна.
— Очень приятно, — женщины обменялись рукопожатиями с лёгкой натянутостью.
Через полчаса вся компания сидела на кухне за чаем. Валентина Ивановна объясняла график, показывала списки продуктов, распределяла задачи. Людмила Петровна слушала с вежливым недоумением.
— Валентина Ивановна, а может, не надо так строго? Мы же не на производстве, — осторожно предложила она.
— Людмила Петровна, вы, видимо, не представляете, каких трудов стоит организовать праздник на пять человек, — отрезала Валентина Ивановна. — Я тридцать лет это делаю. Знаю, как надо.
Атмосфера стала тяжелеть. Лена видела, как Дима нервно теребит край скатерти, как Настя переглядывается с матерью.
День прошёл в бешеной готовке. Валентина Ивановна стояла над всеми, как прораб: "Лена, морковь режь мельче! Дима, ты пол не так моешь, там разводы остаются! Настя, зачем ты так много майонеза кладёшь?"
К вечеру все были измотаны. Лена чувствовала, что вот-вот взорвётся. Но сдерживалась — ради праздника, ради семьи.
А на следующее утро, 31 декабря, Валентина Ивановна созвала всех на кухню и положила на стол папку.
— Перед тем как продолжим, я хочу кое-что обсудить, — сказала она торжественно.
Лена почувствовала холодок в животе. Голос матери звучал как у нотариуса, зачитывающего завещание.
— Я тут посчитала все расходы на наш праздник. И хочу, чтобы вы понимали, во что это мне обходится.
Она достала из папки несколько листов, исписанных мелким почерком.
— Продукты: 18 750 рублей. Тут всё — от гуся за 4200 до зелени. Алкоголь — 8900. Украшения, ёлочные игрушки, свечи — 3400. Коммунальные расходы: электричество, вода, газ — условно 2000 рублей сверх обычного, потому что духовка три дня работает. Итого: 33 050 рублей.
Она сделала паузу, оглядела всех.
— Это только материальные затраты. Теперь — труд. Я три дня готовлю. По восемь часов минимум. Это 24 часа чистого времени. Средняя ставка повара в нашем городе — 300 рублей в час. Но я не жадная, возьму 200 — семья же. Итого: 4800 рублей.
Тишина была такой, что слышно было, как за окном проехала машина.
— Мам... — начал Дима, но Валентина Ивановна его перебила:
— Дай договорю! Плюс моральный износ, стресс, недосып — это тоже надо учитывать. Но не буду жадничать. Округлим всё до 38 000 рублей. Делим на четверых взрослых — получается по 9500 с человека. Людмила Петровна, вы как гость, можете не платить. Но вы, дети, и Настя — заплатите.
Она закрыла папку и посмотрела на них с вызовом.
Лена смотрела на мать, не в силах произнести ни слова. Казалось, время остановилось, и они все застыли в какой-то абсурдной театральной сцене.
Первой очнулась Настя.
— Валентина Ивановна, — голос у неё дрожал, — вы серьёзно?
— Абсолютно серьёзно, — мать выпрямилась, скрестив руки на груди. — Я устала работать бесплатно. Вы все приезжаете сюда как в санаторий: поесть, отдохнуть, развлечься. А кто за всё это платит? Я. Моими деньгами, моим здоровьем, моими нервами. Почему я должна содержать взрослых людей, которые прекрасно зарабатывают?
— Мама, это же семья, — Дима провёл рукой по лицу. — Это не бизнес.
— А почему не бизнес? — Валентина Ивановна повысила голос. — Потому что я мать? Значит, должна всю жизнь обслуживать вас бесплатно? Я вас двадцать лет растила! Кормила, одевала, на ноги ставила! Ты, Дима, помнишь, как я три года на двух работах пахала, чтобы тебе комп купить для учёбы? А ты, Лена, помнишь, как я свою единственную золотую цепочку продала, чтобы тебе на языковые курсы денег хватило?
— Мы помним, мам, — тихо сказала Лена. — Мы всегда помним. И мы благодарны...
— Благодарны! — мать рассмеялась горько. — Благодарность — это слова. А я про дела говорю. Вы оба в Москве живёте, квартиры снимаете за тридцать тысяч в месяц. По ресторанам ходите, отпуска на море. А я? Я на свою пенсию в 16 тысяч существую! И ещё вас кормлю, когда приезжаете!
— Мы же предлагали помогать! — не выдержал Дима. — Тысячу раз предлагали! Присылать деньги каждый месяц! Ты отказывалась!
— Потому что не милостыню мне нужна! — крикнула Валентина Ивановна. — Не подачки от жалости! Мне нужно, чтобы вы признали мой труд! Оценили! Вот сейчас я готовлю праздник — это труд. За труд платят. Элементарная справедливость!
Людмила Петровна поднялась из-за стола.
— Извините, но мы, пожалуй, пойдём, — сказала она ровно. — Настенька, собирайся. Снимем номер в гостинице, встретим Новый год там.
— Людмила Петровна, подождите, — Дима вскочил. — Сейчас всё решим...
— Решать тут нечего, — Настя уже надевала куртку, её глаза блестели от слёз. — Дима, я не буду платить твоей матери за то, что она меня накормила. Это... это противоестественно. Это не семья. Это сумасшедший дом.
— Сумасшедший дом?! — Валентина Ивановна побелела. — Да как ты смеешь! Я тебя в свой дом пустила, три дня на вас всех горбатилась...
— Никто тебя не просил! — вдруг закричала Лена. Она сама не ожидала, что сорвётся, но слова полились потоком. — Никто не просил тебя считать каждую картофелину! Никто не просил составлять графики и прайс-листы! Мы приехали, потому что ты — наша мать! Потому что хотели быть вместе на Новый год! А ты превратила всё в какую-то коммерческую сделку!
— Я просто хочу справедливости! — мать тоже кричала теперь. — Почему мой труд ничего не стоит? Почему повар в ресторане получает деньги, а я нет? Почему уборщица получает, а я нет? Я что, хуже их?
— Дело не в этом! — Лена чувствовала, как слёзы жгут глаза. — Дело в том, что ты хочешь, чтобы мы тебе заплатили за любовь! За то, что ты мать! Но это невозможно! Это нельзя оплатить! И попытка это сделать убивает саму любовь!
— Любовь... — Валентина Ивановна усмехнулась криво. — Лена, милая, ты в сказки веришь до сих пор? Любовь — это красивое слово, за которым люди прячут свою эксплуатацию. "Люби меня бесплатно, обслуживай меня бесплатно, жертвуй собой бесплатно — ведь ты же мать". А если я не хочу? Если я устала?
— Тогда скажи об этом! — Дима подошёл к матери. — Скажи, что устала, что тебе тяжело, что нужна помощь. Мы поможем. Но не выставляй нам счёт, как официант в кафе!
— Вы не поможете, — мать отвернулась к окну. — Вы приедете раз в год, похлопаете по плечу, скажете "держись, мам" и уедете обратно в свою сытую жизнь. А я останусь здесь. Одна. Как всегда.
В её голосе прорезалась такая тоска, что Лена почувствовала, как гнев сменяется болью.
— Мам, но мы же звали тебя к нам. В Москву. Ты можешь жить у меня, у Димы...
— Чтобы стать обузой? Нянькой для ваших будущих детей? — Валентина Ивановна обернулась, и Лена увидела слёзы на её лице. — Нет, спасибо. Я хочу оставаться на своей территории. Где я — хозяйка. Где у меня есть хоть какая-то власть. И если вы хотите пользоваться моим домом, моей едой, моим гостеприимством — заплатите. Как все нормальные люди платят за услуги.
Настя с матерью уже ушли. Дима метался по квартире, собирая вещи, бормоча что-то про "не могу поверить" и "это не нормально".
Лена стояла посреди кухни, глядя на столы, заставленные недоделанными салатами, на разделанного гуся, на график, всё ещё висящий на холодильнике.
— Мам, — сказала она тихо, — я дам тебе эти девять тысяч. Дам десять. Дам двадцать, если хочешь. Но это ничего не изменит. Понимаешь? Ты думаешь, что дело в деньгах. Но дело в том, что ты хочешь, чтобы мы расплатились за то, что не можем отдать. Мы никогда не сможем вернуть тебе те жертвы. Никакие деньги не компенсируют бессонные ночи, когда мы болели, или годы, когда ты работала без выходных. Это невозможно. И требуя эту компенсацию, ты делаешь так, что мы всегда будем должниками. Вечными должниками, которые никогда не расплатятся.
Валентина Ивановна молчала, глядя в пол.
— А ещё, — продолжала Лена, — ты сама отказываешься от того, что могла бы получить. Мы могли бы приезжать чаще. Могли бы звонить каждый день. Могли бы делить с тобой жизнь, а не просто праздники. Но ты превратила дом в место, куда страшно приезжать. Где каждый жест любви имеет ценник. Где нельзя просто быть семьёй.
Она взяла сумку, достала кошелёк и выложила на стол пять купюр по две тысячи.
— Вот. Это за меня. Дима, наверное, тоже оставит. Можешь считать, что сделка состоялась. С Новым годом, мам.
Дверь за ними закрылась тихо. Валентина Ивановна осталась одна на кухне, уставленной тарелками с недоеденным "Оливье" и остывающим гусем. Деньги лежали на столе — девятнадцать тысяч рублей. Почти двадцать.
Она взяла купюры, пересчитала. Потом посмотрела на свой телефон — ни одного сообщения. На часы — до Нового года оставалось пять часов.
Женщина подошла к окну. Во дворе дети лепили снеговика, смеялись. Из соседней квартиры доносились голоса, музыка — там собиралась семья.
Валентина Ивановна сжала в руке деньги и вдруг поняла, что они не принесли того, чего она хотела. Не признания. Не благодарности. Только пустоту.
Она заплакала тихо, стоя у окна, держа в одной руке деньги, а в другой — свой мобильный телефон, который так и не зазвонил.
Лена встретила Новый год в гостиничном номере с Димой и его семьёй. Они заказали еду из ресторана, выпили шампанского, попытались улыбнуться под бой курантов.
Но праздник был ненастоящим. Как декорация, за которой зияла чёрная дыра.
А в родительской квартире Валентина Ивановна сидела за накрытым столом одна. Перед ней стояли все приготовленные блюда. Горел телевизор. На столе лежали деньги — аккуратной стопкой.
Она так и не поняла, что получила ровно то, что требовала: оплату труда. Но потеряла единственное, что было бесценным — семью.
Вопросы для размышления:
- Если бы дети действительно регулярно помогали матери материально без её просьб и скандалов, избежали бы они этой ситуации — или проблема лежала глубже, в самом способе, которым Валентина Ивановна воспринимала свои отношения с детьми?
- Есть ли в этой истории правда в словах матери о невидимом и неоплачиваемом труде — и если да, существует ли способ признать этот труд, не разрушая при этом природу семейных отношений?
Советую к прочтению:
