Анна стояла у двери котельной и слышала, как за ней стучат. Игорь Семенович колотил кулаком в металл так, что эхо разносилось по всему подвалу школы. Она прижалась спиной к трубе отопления. Горячая труба жгла сквозь кофту, но не так больно, как жгло от стыда после того, что произошло час назад в учительской.
Всё началось с пустяка. Завуч застала её за проверкой тетрадей и небрежно обронила, что не стоит искать чужие ошибки, когда сама работать толком не научилась. Анна промолчала, как всегда молчала в таких случаях, но потом вдруг спросила, когда ей оформят трудовую книжку. Прошло уже два месяца с начала работы, а документы всё не готовы.
Завуч поморщилась, будто услышала что-то неприличное, и ответила, что документы ещё проверяются, и торопиться не стоит. Тогда Анна спросила про зарплату — когда её выплатят.
Через полчаса в кабинет директора её вызвали по школьному радио. Владимир Петрович сидел за столом, раскинувшись в кресле, и смотрел на неё так, будто она пришла попрошайничать. В кабинете пахло табаком и чем-то затхлым.
— Я начну издалека, — сказал он. — Понимаешь ли ты, что твоё место в школе — вообще случайность? На эту ставку претендовала дочь главы района, но я пошёл навстречу твоей бабушке, которая просила устроить внучку. А теперь что? Жалобы родителей, дети не слушаются, программу ты толком не знаешь.
Анна попыталась возразить, но он оборвал её жестом.
— Надо быть реалистами. Двадцать лет — не замужем, детей нет, опыта ноль, диплом колледжа — вообще не образование.
Потом он встал, обошёл стол и произнёс фразу, от которой у неё внутри что-то оборвалось:
— Хватит ломаться. Ты же просрочка.
Она переспросила, не поверив своим ушам.
— Повторяю спокойно, как констатацию факта, — сказал он. — Готов помочь, если ты готова идти навстречу. Школа — это не только уроки. Здесь нужны связи и взаимопонимание. Если хочешь остаться, надо уметь договариваться.
Он положил руку ей на плечо. Анна отшатнулась так резко, что задела стол. Дверь распахнулась — то ли она сама её толкнула, то ли кто-то снаружи. Она выбежала в коридор.
За дверью на лестничной площадке стояла завуч, которая, видимо, ничего не слышала. Анна добежала до котельной — единственного места, куда не ходили учителя, и где можно было спрятаться.
Но директор не отстал. Он стучал в дверь, кричал, чтобы она открывала, или вся деревня узнает, какая она тварь.
Анна стиснула зубы, достала телефон — батарея села, конечно.
Дверь распахнулась с грохотом. На пороге стоял Владимир Петрович — красный, взъерошенный. За его спиной толпились завуч и ещё двое учителей.
— Что ты себе позволяешь? — шагнул он вперёд. — Понимаешь ли вообще, с кем разговариваешь?
— Разговариваю с тем, кто меня только что оскорбил, — тихо ответила Анна.
Он рассмеялся.
— «Оскорбил» — громко сказано. Я просто правду сказал.
Он ткнул пальцем ей в грудь и продолжил:
— Что ты думаешь, кто-то пожалеет девку без матери, которую бабка вырастила на пенсию? Ты — никто.
Анна развернулась и вышла из котельной. Мимо учителей, мимо детей, которые высыпались из классов на шум, мимо вахтёра. На крыльце школы остановилась — ноги дрожали, в ушах звенело.
«Просрочка. Никто». Эти слова будто вбили в неё гвоздями.
Она шла по деревне, и казалось, что каждый встречный уже знает. У магазина стояли три женщины, одна из них — соседка. Увидев Анну, они замолчали и уставились на неё.
Дома бабушка Евдокия Ивановна месила тесто на кухне. Рыжий кот лежал на подоконнике и щурился на синее солнце. Обычный день.
— Уволилась, — сказала Анна.
Бабушка не обернулась, только вздохнула и заметила:
— Как уволилась, так и вернёшься. Не бойся, опять что-то не то сказала.
Анна прошла в комнату, закрыла дверь, села у окна. За стеклом виднелись дом, сарай и забор, дальше — поля. Дальше — ничего.
К вечеру деревня гудела. Сначала позвонила соседка и спросила, правда ли, что Анна пыталась соблазнить директора. Потом пришла участковая медсестра: узнать, не случилось ли чего страшного. Потом ещё кто-то — бабушка отбивалась, как могла, но к ночи её лицо стало серым.
— Что случилось на самом деле? — спросила она.
Анна молчала. Рассказать правду? Зачем, если никто не поверит?
Утром появилась ещё одна неприятность. Оказалось, что кто-то ночью разбил стекло в окне сарая. Евдокия Ивановна обнаружила это, когда пошла кормить кур. На земле валялся кирпич. Соседи ничего не слышали или делали вид, что не слышали.
В магазине, на улице, открыто показывали на неё пальцами. Продавщица, которая ещё вчера здоровалась приветливо, теперь молча пробивала товар и отворачивалась. Две старухи у перекрёстка перешёптывались, не скрывая любопытства.
На крыльце дома их вечером ждала жена директора, Светлана Владимировна — женщина лет пятидесяти с крашеными волосами и напряжённым лицом.
— Пусть Анна убирается из деревни и больше не показывается, — сказала она не громко, но отчётливо. — Иначе пожалеет.
Евдокия Ивановна попыталась возразить, но Светлана Владимировна развернулась и ушла, не дослушав.
К ночи бабушка села рядом с Анной у окна и положила руку на плечо.
— Надо уезжать. Здесь больше ничего делать.
Анна кивнула.
На утро она собрала вещи — одежду, документы, немного денег, которые откладывала на чёрный день. Пушок крутился у ног, мяукал тревожно, будто чувствовал, что происходит что-то важное. Анна погладила его по рыжей голове, прошептала, что скоро вернётся, хотя сама не верила.
Автобус в Москву уходил в восемь утра. Бабушка проводила её до остановки, стояла молча, пока та садилась. В последний момент Евдокия Ивановна сунула ей в руку свёрток с пирожками и сказала:
— Чтобы не пропадала.
Анна смотрела в окно автобуса, как деревня уплывает назад. Церковь, школа, дома, поля, — всё, что она знала, всё, где выросла, и всё, что теперь от неё отвернулось.
В кармане зазвонил телефон — номер незнакомый. Анна не стала отвечать, положила голову на стекло и закрыла глаза. Впереди была Москва — большая, равнодушная, чужая. Но там хотя бы никто не знал, кто она такая.
---
Москва встретила Анну дождём, толчею и равнодушием. Она сняла угол в коммуналке на Шаболовке у женщины, которая сдавала комнаты студентам и не задавала лишних вопросов. Соседями оказались двое узбеков, работавших на стройке, и девушка Настя, танцевавшая в ночном клубе. Настя иногда возвращалась под утро, пьяная, громко хлопала дверью и плакала в душе.
Работу Анна нашла на третий день — официанткой в кафе под названием «Бархат». Хозяин, мужчина лет сорока с золотой цепью на шее, окинул её взглядом, кивнул и сказал:
— Подойдёшь. Только улыбаться надо больше — клиенты любят.
Она улыбалась по двенадцать часов в день, разносила пасту, стейки, коктейли, вытирала столы, терпела, когда посетители хватали её за руку, чтобы подозвать, или тыкали пальцем в меню, не глядя в лицо.
Однажды пьяный мужик сунул ей в карман фартука пятьсот рублей, подмигнул и предложил прийти после смены. Анна вернула ему деньги молча.
Вечерами она возвращалась в коммуналку, падала на кровать, смотрела в потолок, звонила бабушке. Та спрашивала, когда вернётся. Анна отвечала, что не знает. Но деньги копились — медленно, по крупицам. К февралю набралось семьдесят тысяч. Это были её первые настоящие деньги — заработанные, не прошенные, не подаренные.
Однажды в декабре в кафе зашёл мужчина лет тридцати — высокий, в тёмном пальто, с уверенной походкой. Он заказал эспрессо. Анна принесла кофе, он поднял голову и поблагодарил. Обычное слово, но сказано так, будто она — человек, а не обслуга.
Он приходил ещё несколько раз в течение зимы — всегда один, всегда вежливый. Как-то раз оставил чаевые — тысячу рублей — и записку с благодарностью за хорошую работу. Анна спрятала записку в карман, не зная, что с ней делать.
В марте в кафе нагрянула проверка. Санэпидемстанция нашла нарушение — то ли холодильник был не той температуры, то ли ещё что-то. Хозяин орал на поваров, потом на официантов. Анне досталось за то, что она не доложила о жалобе клиента неделю назад, хотя никакой жалобы не было.
— Умеешь ли ты вообще думать или только ходить туда-сюда? — рявкнул он.
Анна не выдержала:
— Я работаю здесь больше всех, и ты сам это знаешь!
Хозяин ткнул в неё пальцем и велел валить. Она взяла куртку и вышла на улицу — без расчёта, без объяснений.
Сидела на скамейке у метро, когда зазвонил телефон — незнакомый номер.
— Алло, это Алексей Николаев, — представился мужской голос. — Мы виделись в «Бархате». Предлагаю встретиться. У меня есть предложение.
Она согласилась — деваться было некуда.
Встретились в другом кафе — светлом и тихом. Алексей сидел у окна в джинсах и свитере, выглядел моложе, чем в пальто.
— Открываю сеть кофеен и ищу управляющих, — сказал он. — Ты мне понравилась: работящая, аккуратная, не хамит клиентам — а это редкость.
— Почему именно я? — спросила Анна.
— Потому что ты не просишь. Просто работаешь. И это дорого стоит.
Он предложил зарплату шестьдесят тысяч плюс процент, свободный график, через полгода — повышение. Анна согласилась.
Но проработала всего месяц — не потому что не справлялась (справлялась хорошо), а потому что в конце апреля позвонила бабушка и тихим голосом сказала, что легла в больницу — сердце прихватило.
Анна бросила всё и поехала в Ольховку.
В больнице Евдокия Ивановна лежала бледная, с капельницей в руке. Пушка сестры пронесли в палату. Старые знакомые бабушки пожалели. Кот сидел на подоконнике, щурился на солнце.
— Зачем ты приехала? Работать надо, — прошептала бабушка.
Анна велела ей помолчать, но Евдокия Ивановна продолжила:
— Дом надо продавать. Кто его держать будет? Я уже не жилец. Ты в Москве пустовать станешь.
Анна сжала её руку и попросила не говорить так, но бабушка была права.
В начале мая врачи выписали её домой, но строго запретили нагрузки. Огород зарос, куры разбежались к соседям, Пушок исхудал, бегал за Анной по пятам, мяукал жалобно.
А тут ещё в деревню нагрянули рабочие — начали ставить забор на пустыре за школой. Оказалось, там будут строить базу отдыха. Владелец — «москвич» — купил землю у администрации.
Анна узнала об этом от соседки, которая зашла поинтересоваться, как здоровье Евдокии Ивановны. Соседка сказала, что «москвич» — богатый молодой человек, машина дорогая, рабочих привёз целую бригаду. Деревня гудела: кто-то радовался, что будут рабочие места, кто-то ворчал, что опять едут чужие.
Через два дня Анна пошла в магазин «Захлёбов». У забора стройки увидела мужчину, который показывал рабочим план. Узнала сразу — Алексей Николаев.
Она подошла. Он обернулся, улыбнулся, удивился:
— Что ты здесь делаешь?
— Это моя деревня, — ответила Анна сухо.
И тут из школы вывалился Владимир Петрович с группой учителей. Увидел Анну — лицо перекосило.
— Вот она вернулась! Без денег, да? — заорал он.
Алексей нахмурился:
— Кто это?
— Я — директор школы! — ответил тот. — Сейчас расскажу, кто эта девка!
Анна развернулась и ушла. Шла, не оборачиваясь, но слышала, как Алексей кликнул её. Не остановилась.
Догнал он её через пять минут:
— Что это было?
Она не ответила.
— Если тебе нужна помощь — я готов, — сказал он.
— Помощь не нужна. Ничего не нужно, — оборвала Анна.
Он кивнул, но не ушёл — просто стоял рядом молча. Потом всё-таки ушёл.
Деревня снова взорвалась слухами. К вечеру бабушке позвонили три соседки, участковый и медсестра. Все хотели знать, правда ли, что Анна теперь встречается с богатым москвичом.
Евдокия Ивановна вешала трубку и качала головой:
— Что происходит?
— Ничего, — отвечала Анна. — Это просто бывший работодатель.
— Бывший? — хмыкнула бабушка. — А за тобой по деревне бегал.
На следующее утро на крыльце появился Алексей. В руках — пакет с продуктами.
— Не знал, что принести, поэтому взял всего понемногу, — сказал он.
Анна не пригласила его в дом, стояла на пороге, смотрела недоверчиво:
— Зачем ты пришёл?
— Хочу помочь. Слышал, что бабушка больна.
— Помощь не нужна.
Он вздохнул:
— Понимаю. Мне рассказали вчера, после того как ты ушла. Директор наплел такого, что я бы врезал ему, если бы не строительство.
Анна поморщилась:
— Пусть живёт своей жизнью. Я — своей.
Алексей шагнул ближе:
— А если я не хочу? Видел, как ты работала. Ты стоишь десяти таких директоров.
Анна почувствовала, как что-то дрогнуло внутри, но не показала. Попрощалась и закрыла дверь. Он постоял, вздохнул и ушёл.
Через два дня случилось ЧП. Ночью сгорел дом Морозовых. Огонь начался в бане, перекинулся на веранду. Семья выбежала в чём была. Пожарные приехали через сорок минут, тушили до утра.
Владимир Петрович орал на весь двор:
— Это поджог! Я знаю, кто это сделал! Найду и накажу!
К обеду вся деревня обсуждала одно: не Анна ли подожгла? Ведь она вернулась как раз перед пожаром, ведь злилась на директора. Ведь у неё был мотив.
Участковый пришёл к Анне днём:
— Где ты была ночью?
— Дома спала.
— Есть свидетели?
Она назвала бабушку.
Он вздохнул:
— Знаю тебя с детства. Но людям нужен виноватый. Понимаешь? Посоветую держаться подальше от Морозовых. Может, в Москву обратно уехать?
Анна промолчала.
Вечером пришла дочь директора — Катя. Высокая, крашенная блондинка в дублёнке, стала на крыльце и заговорила без предисловия:
— Думаешь, Анна Николаева, что тебе это сойдёт с рук?
— Ничего не делала, — ответила Анна.
Катя усмехнулась:
— Не делала? Весь район знает: ты к отцу лезла, он отказал, ты обиделась, а теперь вернулась, чтобы поджечь дом.
— Не поджигала.
— Тогда кто? Может, твой любовничек — москвич? Он же за тебя заступился? Может, вы вдвоём решили отомстить?
Анна ударила её — не подумав, не рассчитав. Просто размахнулась и врезала по щеке.
Катя отшатнулась, схватилась за лицо, обругала её и кинулась на Анну, вцепилась в волосы. Они упали на крыльцо, покатились. Катя царапалась, Анна пыталась оттолкнуть. Пушок метнулся в сторону.
Их разняла бабушка. Выбежала с палкой, стукнула по спине Кати, велела убираться вон. Та сплюнула и ушла.
На следующий день приехала полиция — уже не участковый, а следователи из района. Предъявили Анне обвинение в поджоге. Согласно показаниям свидетелей, вечером перед пожаром её видели у дома Морозовых.
— Это ложь, — сказала Анна.
Следователь положил на стол протокол — там стояли подписи трёх соседей, все знакомые Морозовых. Ей предстоял допрос. Явка обязательна.
Вечером пришёл Алексей — без звонка, без предупреждения. Постучал, вошёл, сказал, что узнал — ему рассказали.
— И что? — спросила Анна.
— Это полная чушь. Тебя подставляют.
Анна горько усмехнулась:
— Да, всё против меня.
— Могу помочь, — сказал Алексей. — У меня есть связи. Найму адвоката — хорошего, который разберётся.
Анна посмотрела ему в глаза:
— И зачем тебе это? Ты меня месяц знаешь. Понимаешь же — обвиняют в поджоге. Это серьёзно. Это срок. Зачем связываться?
— Видел, что творится, — ответил он. — Мне плевать, что думают другие.
Анна помолчала, потом тихо спросила:
— А если и вправду я подожгла?
Он рассмеялся:
— Тогда я первый бы тебе руку пожал. Этот директор ещё тот подонок…
Она не выдержала, и впервые за полгода заплакала.
Через три дня приехала адвокат — женщина лет пятидесяти в строгом костюме, с папкой документов и холодным взглядом. Разложила бумаги на столе и сказала прямо:
— Дело подпорченное. Три свидетеля утверждают, что видели тебя у дома Морозовых в ночь поджога. Экспертиза пожара показала: огонь начался в бане, где использовалась паяльная лампа. Лампу нашли в кустах — отпечатки размытые.
— Есть мои отпечатки? — спросила Анна.
— Нет. Но это не улучшает ситуацию. Прокурор будет настаивать на умышленном поджоге, учитывая конфликт с потерпевшим. Мотив есть.
— Я ничего не делала.
Адвокат кивнула:
— Верю. Но верить и доказать — разные вещи. Нужно алиби, свидетель — что угодно, что подтвердит невиновность.
— Была дома с бабушкой.
— Родственник — слабое алиби. Нужен кто-то ещё.
Алексей взялся за дело сам. Опросил всех, кто мог что-то видеть той ночью. Нашёл старика Петровича, который жил через два дома от Морозовых. Тот сказал, что видел машину у бани перед пожаром — чёрную, незнакомую. Анну не видел.
Это было хоть что-то. Адвокат занесла показания в дело.
Но через неделю случилось новое. Кто-то разбил окна в доме Анны — ночью камнем. Треснуло в кухне, в спальне бабушки — везде. Евдокия Ивановна проснулась от грохота, закричала. Анна выбежала — босиком по осколкам. Пушок прятался под кроватью и выл.
На крыльце лежала записка: «Убирайся из деревни, пока сама не сгорела».
Анна вызвала участкового. Тот приехал, осмотрел, вздохнул:
— Не могу ничего сделать. У тебя врагов много. Понимаешь? Ночью никто ничего не видел. Советую, как отец: уезжай, пока не поздно.
Но Анна не уехала.
Алексей приехал утром, увидел разбитые окна, записку — лицо стало каменным.
— Всё. Хватит. Ты переезжаешь ко мне на базу. Там есть домик для управляющего, пустует. Переезжаете с бабушкой — сегодня.
— Не могу, — возразила Анна.
— Можешь. И будешь. Потому что если останешься здесь — убьют или посадят. Или и то, и другое.
Анна посмотрела на бабушку. Та сидела на кровати, бледная, с трясущимися руками, прошептала:
— Анечка, уезжай. Я не хочу тебя хоронить.
Они переехали в тот же день. Алексей сам помог загрузить вещи — взяли самое необходимое: одежду, документы, Пушка в переноске.
Домик на базе оказался маленьким, но чистым: две комнаты, кухня, душ. Окна выходили на стройку. Рабочие пилили брёвна, заливали фундамент. Бабушка сразу легла спать.
Анна сидела на крыльце, обнимала Пушка. Тот мурлыкал, терся о руку.
Алексей присел рядом.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Не за что.
— Почему ты это делаешь?
Алексей помолчал, потом рассказал:
— У меня была сестра — младшая. Её травили в школе. Учителя закрывали глаза. Никто не помог. Она покончила с собой в шестнадцать. С тех пор не могу проходить мимо, когда кого-то ломают.
Анна ничего не сказала — просто положила ладонь на его руку.
Через три дня началось следствие. Анну вызвали на допрос. Адвоката провожала. Следователь задавал вопросы по бумажке: где была ночью, почему не любит Морозова, правда ли, что угрожала ему?
— Никогда не угрожала, — повторяла Анна.
Следователь достал протокол и зачитал:
— Свидетели утверждают, что Волкова кричала в коридоре школы: «Морозов пожалеет!»
— Это ложь!
Адвокат положила руку на плечо Анны и напомнила следователю о презумпции невиновности. Попросила предоставить доказательства вины, а не слухи.
Следователь поджал губы, пообещал — доказательства будут. Экспертиза продолжается.
Продолжение следует...
