Юнг: «Кто смотрит наружу, видит сон; кто смотрит внутрь, пробуждается.»
Я перешагивала континенты словно поребрик.
Скитаясь по планете в поисках непонятно чего и непонятно зачем, обнаружила, что могу переступить любые препятствия, будь то океан или горы. Каждое место казалось знакомым и одновременно безумно прекрасным. Странность и блаженство шли рядом, придавая уверенности в каждом шаге.
Если увидеть мое путешествие со спутника, то выглядело бы это так: «Она шагала по земле так уверенно и смело, будто шла по глобусу размером с футбольный мяч. Иногда только в смятении останавливалась, чтобы решить, в какую сторону прокрутить глобус в этот раз».
Это путешествие, что еще минуту назад казалось райским, привело в двухэтажный дом, подозрительно доброжелательный снаружи и страшно уютный внутри.
Маленький закрытый задний двор, глубокий темный подвал и огромный, светлый, противоречиво гостеприимный второй этаж.
Иногда я – это она. Иногда – я в кресле кино, откуда смотрю чужую беду.
Теперь она – заложница психопата, который заманивает девушек и, испытывая стресс, физически и эмоционально насилует их, пока дом медленно высасывает из них свет. Бледная, худая, волос на голове по пальцам пересчитать, выползает из глухого подвала с горячей шарлоткой. Удивительно, почему он разрешает ей подниматься. Возможно, ему нравится запах печеных яблок и корицы. Или его подкупает эффект присутствия и иллюзия заботы о нем. А может ему просто лень спускаться вниз, когда необходимо справиться со своим стрессом.
От пирога идет пар, скрип ступенек пытается перекричать ее одышку. И вот она уже на том самом втором этаже – в единственном месте этого дома, где свобода ещё не стала недосягаемой.
Проходя мимо его спальни, она не смогла придумать ничего лучше, чем поставить шарлотку на тумбу и спрятаться под его одеяло – наивно веря, что там он ее не увидит.
Он мгновенно заметил этот нелепый трюк и, неистово обозлившись, решил продолжить эту игру. Тихо на цыпочках он подошел к кровати, сделал глубокий вдох над ароматным паром, как оказалось, подгорелого теста, резко схватил ее за одеяло и изо всех сил начал трясти. Он не ругал ее – он кричал, что устал.
Одеяло слетело с ее головы и, абсолютно смиренная, она смотрела, как слетали капли пота с его лица, в них отражался рассвет, что придавало им кровавый окрас. Как в замедленной съемке перед ней открывался вид на его свирепый, широко открытый рот, которым он, экзальтированный, выкрикивал всю свою боль. Казалось, если поставить пластинку с «Лунной сонатой» Бетховена, трагедия станет обманчиво романтичной. И пирог, усыпанный его слюной, она есть не станет – это была её единственная мысль в ту минуту.
Щелчок в задней двери. Для него это звук тревоги, для нее – звук надежды. Он разозлился сильнее, потому что прервали его акт освобождения. И пока он бежал наказать нарушителя, схватив по пути кувалду, она забралась под его кровать.
Открыв дверь, на пороге он никого не увидел. Вернувшись в спальню – тоже.
Он в поисках крушил дом, а она, прижавшись к тёмному каркасу кровати, слушала, как дом выбивает из себя ярость – и понимала: дверь открыта. Шаг – за ней.
Проснулась. Шарлотка, кстати, была идеальная. Он увидел иначе.