Запах ладана вперемешку с горячим железом всегда вызывал у меня тошноту. В Зале Совета он стоял особенно густой, едкий, будто кто‑то решил задушить нас не приговором, а ароматом. Тишина гудела под куполом, как натянутая струна. Над головами переливались стеклянные канделябры, отражая огонь в золоте гербов Домов.
Дом Вёлгор сиял выше всех: чёрный металл, серебряная молния, и под ним — место, которое сегодня должно было стать моим. Я стоял внизу, на белых плитах, и чувствовал, как пот стекает по спине под парадным воротником. На ладони — след от ремня, которым меня вчера «успокаивал» наставник: чтобы не дрожал голос, когда Матриарха, моя приёмная мать, назовёт меня наследником.
Аура сидела на возвышении — прямая, как меч, в ледяном серебристом платье. Её волосы, собранные в узел, поблёскивали нитями седины, но лицо казалось высеченным из льда. Ни единой морщины, ни тени усталости. Только глаза — серые, как сталь, которую закаляли в крови.
Я вскинул взгляд к ней, пытаясь отыскать хоть что‑то человеческое. В детстве я верил, что глубоко внутри она хранит для меня отдельное, тёплое место. Потом понял: тепла там нет. Есть только расчёт.
Глашатай выкликал моё имя, растягивая звуки, словно смакуя.
— Наследник Дома Вёлгор, Кайран Вёлгор…
Эхо повторило: «Вёлгор… Вёлгор…» И я вдруг ясно почувствовал, насколько это хрупко. Одно слово. Чужое слово, подаренное мне ею. Достаточно одного её жеста — и оно растворится, как дым под куполом.
Я переступил через черту света и поднялся по ступеням. У края помоста стояла чаша с горящим маслом, от неё тянуло жаром и горелым жиром. Под ногами камень был тёплым, будто живым.
— Подойди, — произнесла Аура.
Голос без тени материнства. Голос женщины, которую почитают как закон.
Я остановился в трёх шагах, как учили, и поклонился. В голове клокотали мысли. Сколько лет я ждал этого дня, чтобы наконец сказать ей то, что гложет меня с детства. Сколько раз повторял про себя фразу, боясь, что язык не повернётся.
Она подняла руку, требуя тишины, хотя в зале и так никто не шевелился.
— Сегодня, — начала она, — мы должны были…
И тут что‑то во мне сломалось. Меня всегда учили ждать разрешения, ждать взгляда, кивка. Сегодня я не хотел ждать.
— Я ваш сын, — выдохнул я, не дав ей договорить. Голос сорвался, но я не остановился. — Я ваш сын, вы обязаны мне помогать!
Слова ударили о каменные стены и разлетелись, как птицы, вспугнутые громом. В зале зашептались. Кто‑то тихо охнул. Я чувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, злобных, насмешливых.
Аура медленно повернула ко мне голову. На миг мне показалось, что в её глазах мелькнуло что‑то вроде… усталости? Жалости? Но это исчезло так же быстро, как искра в воде.
— Обязана? — переспросила она.
Она поднялась. Шорох её платья напомнил мне звук ножа, вынимаемого из ножен.
— Ты ошибаешься, Кайран, — сказала она так спокойно, что мне стало холодно. — Юридически я тебе больше не мать.
Я не сразу понял смысл. Слова словно прошли мимо.
— Как… это… — губы не слушались.
Аура сделала знак, и к помосту подошёл седой писец с тяжёлой папкой.
— Все документы об усыновлении, — продолжила она, — аннулированы задним числом. По реестрам ты — круглый сирота без наследства. Твоё имя вычеркнуто из хроник Дома Вёлгор. А твоё тело, согласно отчётам, погибло при несчастном случае на тренировочной террасе три дня назад.
Он развернул свитки. Я узнал свою подпись, чужую подпись, печати. Даты. Всё было аккуратно, неоспоримо, словно так и было всегда.
— Это… ложь, — прошептал я. — Я живой. Я стою перед вами.
— По бумагам, — спокойно ответила она, — ты уже труп. В глазах Империи — пустое место. А Дом Вёлгор не ведёт разговоров с пустотой.
Зал замер. Я слышал, как где‑то вдалеке капает масло из чаши, считал капли, чтобы не завыть. Меня будто вывернули наизнанку и показали всем: вот, смотрите, ничего ценного.
Двое стражей подошли ко мне. Один сорвал с моей груди знак Дома. Металл обжёг кожу, когда его рванули, а вместе с ним оторвали тонкую цепочку, подаренную мне когда‑то служанкой. Маленькая тайная память о том, что меня хоть кто‑то любил.
— Вы не можете… — слова путались. — Я… я учился для вас, сражался для вас… Я ваш сын!
— Ты был моим проектом, — впервые в её голосе прозвучало нечто похожее на раздражение. — И проект закрыт. Собирай свои вещички и уходи. Гений.
Последнее слово она произнесла почти насмешливо. Я услышал тихий смешок где‑то в рядах. Меня взяли под локти.
Когда меня вели вдоль рядов, я видел лица наставников. Одни упрямо смотрели в пол, другие — в потолок, будто изучали трещины. Ни один не встретился со мной взглядом. Только старый мастер клинка едва заметно качнул головой: не вздумай молить о пощаде. Для них меня уже не существует.
Меня не вышвырнули парадно, через главный вход. Меня спустили по служебным лестницам, где пахло гарью, влажным камнем и старой кровью. Стражи молчали. У чёрной двери, ведущей к техническим террасам, один из них всё‑таки заговорил:
— Не возвращайся наверх. Там для тебя действительно нет места.
Я хотел спросить «почему», но дверь уже захлопнулась. Передо мной расстилалась узкая площадка, обрамлённая низким парапетом. За ним — бездна. Нижний Город кишел где‑то там, под облаками, в ржавой глубине.
Ветер ударил в лицо, пропитанный дымом, горячим металлом и чем‑то кисло‑гнилым. Я подошёл к краю. Снизу доносился глухой гул машин, удары молотов, далёкие крики. Небесная столица над головой казалась чужим светлым сном. Здесь, под облаками, начиналась другая реальность.
Я не сразу решился. Но за спиной щёлкнули засовы, и я понял: дороги назад нет. Если я останусь на этой узкой полосе камня, меня либо найдут и добьют, либо я сам сойду с ума.
Я перелез через парапет. Камень был шершавым, ладони тут же содрались в кровь. На мгновение я повис над бездной, чувствуя, как пальцы скользят. И отпустил.
Падение оказалось длиннее, чем я ожидал. Ветер выл в ушах, слёзы сами вышибло из глаз. Мелькали террасы, слившиеся в серо‑ржавую кашу. Где‑то рядом проносились трубы, из которых пахнуло паром и углём. Я ударился о какой‑то наклонный настил, перекатился, едва не сломал шею, соскользнул ещё ниже и, наконец, рухнул в кучу металлического лома.
Мир вспыхнул болью и потух.
…Когда я очнулся, первым делом почуял запах. Смесь сырости, горячего масла, человеческого пота и дешёвой похлёбки. Надо мной висели переплетения труб, с которых капала тёмная вода. Где‑то грохотал грузовой подъёмник, звенели цепи.
— Живой, — констатировал чей‑то голос. Высокий, подростковый. — Я же говорил, не разбился.
Я попытался подняться, и в глазах потемнело. Надо мной склонились двое. Мальчишка с острыми, как у крысы, чертами и девчонка постарше с коротко обрезанными волосами. На их шеях что‑то блеснуло.
— Не шевелись, — девчонка аккуратно подперла мне голову куском тряпья. — Ты с самих верхов упал? С ума сошёл?
— Меня… сбросили, — прохрипел я, хотя понимал, что это не совсем правда. Я сам отпустил край.
Мальчишка фыркнул.
— Верхние не марают руки, — сказал он. — Они тебя сначала на бумаге убьют, потом само пойдёт. Покажи шею.
Я не понял, но послушно повернул голову. Его пальцы грубо отогнули ворот. Он свистнул.
— Чисто. Даже метки нет. Значит, правда был чей‑то любимчик.
— Чья‑то игрушка, — поправила девчонка. — Теперь такая же сирота, как мы.
Я посмотрел на них внимательнее. На цепочках у обоих висели тонкие медные пластинки, врезавшиеся в кожу.
— Что это? — выдохнул я.
— Наши смерти, — ответила она. — Официальные. По бумагам мы уже в земле. Нас можно использовать, как захотят, а потом списать. Законные сироты. Слышал о таких?
Я молчал. Слышал. Но всегда думал, что это тень, страшилка для учеников, чтобы мы не задавали лишних вопросов. Оказывается, тень была плотной, с грязными руками и усталыми глазами.
— А ты кто? — спросил мальчишка. — Пока ещё кто?
Я сглотнул.
— Я… был Кайраном Вёлг… — слова застряли. Это имя больше не принадлежало мне. — Был сыном Дома Вёлгор.
Девчонка коротко рассмеялась, без радости.
— Тут все кем‑то были. Главное — кем станешь теперь.
…Позже, когда я смог стоять, они повели меня через Нижний Город. Узкие проходы между ржавыми стенами, подвесные мостики над бездонными шахтами, круглые окна‑решётки, из которых били струи пара. Люди здесь двигались быстро, с опущенными головами. Стук молотов, свисток машин, детский плач — всё сливалось в сплошной шум.
Я пытался понять, где верх, где низ, где дом. Но небо было лишь мутной полосой где‑то далеко, словно забытый Бог отвернулся от этого места.
— Тут живут те, кого Дома вычеркнули, — пояснила девчонка. — Нас на бумаге нет. Удобно. Можно заставить работать, можно отправить на опыты, можно просто забыть. Никто не спросит.
Каждое её слово вгрызалось мне в мозг. Я думал, что моё несчастье уникально. Оказалось — я лишь пополнил огромный, тщательно скрываемый список.
В ту ночь, лёжа на рваных матрасах в сыром подвале, я шептал в темноту:
«Я вернусь. Докажу, что я есть. Что они не смогут стереть меня так просто».
Наутро меня нашли другие.
Она появилась бесшумно, как тень. Невысокая женщина в поношенном плаще, с тёмными чернилами под ногтями. Её глаза были внимательными, читали меня, как раскрытую книгу.
— Ты — тот, кого Дом Вёлгор «потерял» три дня назад, — сказала она вместо приветствия. — Твоё исчезновение уже записано в реестрах. Забавно, что ты всё ещё дышишь.
— Кто вы? — спросил я.
— Бывший хранитель архивов, — отозвалась она. — Точнее, беглая. Зови меня Лея. Я знаю, как Дом Вёлгор подделывает родословные. И знаю кое‑что о твоём настоящем отце.
Я сжал кулаки.
— Мой настоящий отец погиб, когда я был маленьким.
— Основатель Дома Вёлгор, — кивнула она. — Да. Но перед этим он оставил завещание. Не для кровного наследника. Для того из сирот, кто решится разрушить власть Домов и положить конец наследованию крови. Понимаешь, о чём я говорю?
Сердце грохнуло о рёбра. Слова ударили сильнее, чем падение с террасы.
— Почему вы говорите это мне?
— Потому что твоя «смерть» уже записана, — спокойно ответила Лея. — Ты свободен от имени. А значит — свободен стать кем‑то новым. Или умереть по‑настоящему. Выбор, как ни странно, за тобой.
…Выбор. Я всю жизнь жил по чужим приказам. Теперь впервые передо мной открывалась тропа, на которой не было наставников с розгами и Матриархов с ледяными глазами. Только тьма и ржавый воздух Нижнего Города.
Лея привела меня в заброшенный резервуар, где стены были исписаны детскими рисунками. Там уже ждали другие: высокий, уже седеющий мужчина в старом, но аккуратно подлатанном сюртуке — изгнанный юрист Стев, и с десяток подростков и взрослых с медными пластинками на шее. Они называли себя Кругом.
— Мы собираем тех, кого Дома объявили мёртвыми, — сказал Стев. — Закон помнит старые пути. Завещание твоего отца может вернуть нам их.
Я слушал их, и во мне рождалась новая ярость. Не просто израненная гордость брошенного «сына», а ярость за всех этих людей, чьи жизни превратили в расходный материал.
Мы начали с малого. Ночью подрезали канаты грузовых платформ, уводя ящики с бумагами в наши тайники. Лея шёпотом объясняла, какие печати важны. Стев разбирал свитки, находя строки, которыми Аура узурпировала власть. Дети Круга становились нашими глазами и ушами, бегая по мастерским и подворотням.
Впервые, когда мы похитили из нижнего архива Дома Вёлгор целую связку реестров и не попались, я почувствовал что‑то похожее на победу. Маленькую, но настоящую. Я, вычеркнутый из их хроник, теперь вырывал страницы из их собственной книги.
Но Империя — даже такая, как наша, холодная и безжалостная, — не терпит утечек.
Однажды к вечеру в тоннелях стало слишком тихо. Слишком мало стука, слишком мало криков. Воздух словно застыл.
— Чуете? — прошептал мальчишка‑крыса. — Пахнет жжёной бумагой.
Через миг послышался тяжёлый шаг. Звон металла о камень. На входе в наш резервуар вспыхнули факелы. В проёме показались белые плащи с чёрными нашивками. Инквизитура Наследий. Те, кто охотится не за людьми, а за именами.
— Круг, — произнёс их старший. — Вы окружены.
Дети прижались к стенам. Кто‑то всхлипнул. Лея сжала в руках связку свитков, как оружие. Стев встал рядом со мной, тяжело дыша.
Я вышел вперёд. Во мне вдруг стало спокойно. Страшиться было уже нечего — официально я давно мёртв.
Я посмотрел на испуганные лица вокруг: худые, грязные, но живые. На медные пластинки, врезавшиеся в чужие шеи. На глаза, в которых впервые за долгое время мелькала надежда, что они кому‑то нужны.
— Слушайте, — сказал я, и мой голос неожиданно отозвался под куполом резервуара. — Я больше не прошу признать меня сыном Дома Вёлгор. Они сами меня убили. Хорошо. Отныне я — сын всех, кого Дома объявили сиротами. Всех, кого вычеркнули, забыли, списали. Я клянусь: мы не остановимся. Ни здесь, ни сейчас, ни потом. Пока эта Империя не ответит за каждого отвергнутого ребёнка.
Факелы дрогнули от поднявшегося гулкого крика. Даже стены, казалось, подались вперёд, чтобы услышать. Перед нами стояли люди в белых плащах, за ними — века привычной жестокости. Но за моей спиной стояли те, кто больше не верил в их право решать, кому жить, а кому быть «погибшим по бумагам».
И я понял: падение с небесных террас было лишь первым шагом. Настоящее восхождение начиналось здесь, в сыром чреве Нижнего Города, где сироты впервые осмелились назвать себя семьёй.
Я до сих пор слышу, как тогда трещал камень.
Инквизиторы шагнули вперёд, белые плащи шуршали, как саваны. В резервуаре пахло сыростью и копотью, от факелов летела горячая копоть, щипало глаза. Кто‑то из детей всхлипнул так громко, что звук отозвался под куполом, будто плакал сам бетон.
— Сдавайся, наследник, — сказал старший в чёрной нашивке. — Твоё имя уже вычеркнуто, останки мы лишь оформим.
Я улыбнулся так, как никогда не улыбался в Небесном Доме.
— Останки вам придётся догонять, — ответил я.
Лея уже ползла к боковому туннелю, прижимая к груди свитки, как младенца. Стев сделал шаг вперёд, будто случайно заслонил меня плечом. Я увидел, как у него дрожат пальцы на старом сюртуке.
Первый выстрел вспорол воздух. Запахло раскалённым металлом и озоном. Факел у входа взорвался, расплескав огонь по стене, загорелись детские рисунки. Цветные угольки детских солнц и ладоней вдруг превратились в чёрные ожоги.
— Беги, сын Круга, — прошептал Стев, толкнув меня к Леиному пролому.
Дальше всё смешалось: крики, грохот обрушивающихся перекрытий, визг испуганных детей. Я помню лишь, как шершавый камень рвал мне ладони, когда мы протискивались по узкому лазу. Сзади гремел обвал, и запах жжёной бумаги накрыл нас волной. Это горели чужие имена, которые мы так долго спасали.
Той ночью мы не погибали. Той ночью мы рождались.
С тех пор наши вылазки перестали быть игрой в прятки. Мы больше не просто уводили ящики с бумагами — мы вырывали жилы у самой Империи. Через тайные линии связи, через забытые ретрансляторы, через детские руки, пролезающие туда, куда не пролезет ни один надсмотрщик, мы разослали по колониям списки «законно стёртых» детей.
Я видел, как лица людей меняются, когда они находят в реестре давно оплаканное имя. На планетах‑рудниках, в ледяных поселениях, в пустынных станциях под куполами — везде, где собрались выброшенные из Домов, снова зажигались огни. Над бараками поднимали грубо нарисованные круги вместо старых гербов. Целые колонии объявляли себя Домами Без Родителей и клялись идти под нашим знаком.
Мы штурмовали не только склады и казначейские палаты. Подлинная война шла в письмах, подписях и древних формулах. Стев, сутулясь над столом в нашем новом убежище, перечитывал старые своды, шепча:
— Они забыли, что закон помнит всё. Даже то, что им невыгодно помнить.
Мы находили забытые постановления, по которым сирота, сумевший доказать узурпацию, становился не наследником, а свободным распорядителем своей судьбы. Мы крали печати Домов, ставили их под этими строками и отправляли копии во все архивы разом. Каждая такая бумага была, как заряд под фундаментом.
Империя трещала. На площадях срывали эмблемы Домов, бросали в костры. Запах палёной ткани и краски стоял над миру, как новая погода.
Но чем выше мы поднимались, тем более липкой становилась слава.
— Люди тебя называют Отцом Круга, — как‑то сказала Лея, затягивая ремни на поясе перед вылазкой. — Им нужен кто‑то один, в кого удобно верить.
— Я не отец, — отрезал я. — Я их такой же выброшенный ребёнок.
Она долго молчала, потом хрипло засмеялась.
— Так все тираны начинают, Кайран. С этого честного «я просто один из вас».
Её слова вонзились глубже любого клинка. В ночной тишине, когда гудели насосы Нижнего Города и пахло ржавой водой и гарью, я прислушивался к себе. Не превращаю ли я сирот в очередную паству, ждущую указаний сверху? Не повторяю ли путь Ауры, только с другими песнями?
Когда наш флот старых грузовых платформ и захваченных барж подошёл к Небесной Цитадели, я стоял у иллюминатора и смотрел, как она растёт в темноте. Стеклянные башни сверкали, как лёд, купол тронного зала светился ровным холодным сиянием. Там, за этим стеклом, меня когда‑то учили, как красиво кланяться и благодарить за милостыню, называя её наследством.
Мы прорвали оборону быстрее, чем я ожидал. Белые плащи метались по коридорам, позолоченные панели дымели, в воздухе стоял запах горелой изоляции и дорогих духов, которыми пытались перебить страх. Мраморный пол под ногами дрожал от взрывов внизу.
В тронный зал я вошёл почти в тишине. Только где‑то под потолком потрескивали повреждённые кристаллы света. Аура сидела на своём высоком кресле, спина прямая, платье безупречно чистое, будто за стенами не рушился её мир.
— Наконец‑то, — прошипела она, и голос её отозвался в куполе, как змея в пустой шкатулке. — Сын вернулся к матери.
Я остановился в нескольких шагах. В руках у меня был кристаллический ключ с впаянной печатью Дома Вёлгор — доступ к её счетам, коды управления флотами, её имя, заключённое в узор знаков.
— Я не твой сын, — сказал я. — Ты сама вычеркнула меня задолго до того, как столкнула вниз.
Она прищурилась.
— Не будь ребёнком, Кайран. Империи нужен хозяйский взгляд. Все эти сироты, все эти голодные планеты… Им нужна рука. Моя или твоя — какая разница? Ты обязан продолжить моё дело, иначе всё развалится, и их растерзают первые же сильные соседи.
Слово «обязан» ударило, как пощёчина. Я вспомнил, как мальчишкой стоял в этом же зале и слышал: «Ты наш сын, ты обязан быть благодарным. Мы дали тебе имя, дали крышу, дали будущее».
Теперь это звучало смешно и страшно.
Я поднял руку. По краю купола вспыхнули экраны. Прямая передача пошла по всем миру разом — по заброшенным станциям, по грязным баракам Нижнего Города, по парадным залам уцелевших Домов. Все увидели не мою месть, а её правду.
Сначала — записи из подвалов Инквизитуры Наследий: холодные комнаты, ряды металлических столов, на них — медные пластинки с именами, которые считались «погребёнными по бумагам». Голоса писцов, зачитывающих приговоры: «подлежит стиранию ради устойчивости Дома». Потом — документы, где подпись Ауры стояла под каждым решением.
И наконец — свиток, который Стев вытащил когда‑то из самого нижнего яруса архива. Завещание моего отца, настоящего, живого когда‑то человека, а не портрета в галерее. Его голос, сохранённый в кристалле, звучал хрипло и устало:
«Дом Вёлгор должен принадлежать тому, кто осмелится его уничтожить. Иначе он уничтожит всех вокруг».
Тишина в зале стала осязаемой. Даже потрескивание кристаллов стихло.
Аура побледнела так, что её кожа стала почти прозрачной.
— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Без имени Домов ты никто. Толпа растопчет тебя же.
Я поднёс кристаллический ключ к главной печати на полу. Узоры загорелись красным, вспыхнули и погасли. В этот миг я понял: у меня в руках вся её власть. Я мог одним словом провозгласить себя новым владыкой Империи. Новым «отцом нации», как шептались уже некоторые союзники.
— Я достаточно долго был чьим‑то ребёнком по принуждению, — сказал я тихо. — Больше не буду.
Я не казнил её. Я просто открыл купол.
Холодный ветер ворвался в тронный зал, запах высоких облаков смешался с гарью. Внизу, под стеклом, темнел бездонный провал. Аура встала очень медленно. Платье её колыхалось, как флаг, потерявший цвет.
Мы стояли напротив друг друга — мать, объявившая меня мёртвым, и сын, который отказался от её имени. За нашей спиной весь мир смотрел, затаив дыхание.
— Империя погибнет, — сказала она.
— Значит, пусть родится что‑то живое, — ответил я.
Она не попросила пощады. Не прокляла. Только поправила на плечах складки ткани, как перед приёмом, и сама шагнула вперёд, за линию света. Её силуэт исчез в потоке ветра, и тронный зал впервые показался мне по‑настоящему пустым.
Потом начались обвалы старого строя. Дома спорили, дрались, сгорали в своих же дворцах. Гербы срывали, бросали в костры, дети плевали на золочёные рамки с портретами бывших господ. Мне предлагали всё: верховный титул, бессрочную власть, право решать за всех.
Я согласился лишь на одно — на последний указ.
В нём я отменил понятие наследства по крови и праву первородства. Отныне каждая планета, каждый город должны были выбирать себе совет хранителей из тех, кто жил и трудился рядом, а не из тех, чьи фамилии красиво звучат. Домам запретили объявлять детей мёртвыми по бумаге. Любое имя, однажды внесённое в реестр, становилось неотменимым.
Я учредил Орден Круга. Не храм и не новую власть, а сеть домов‑убежищ, школ и мастерских для бывших сирот. Там никогда не запирали двери на ключ, там не было лабораторий по выведению «идеальных наследников». Там каждому ребёнку вручили первую в его жизни личную книгу, куда он сам вписывал своё имя — буква за буквой, дрожащей рукой. Эти книги нельзя было вычеркнуть ни одним указом.
А себе я не оставил ничего.
Я официально отказался от имени Дома Вёлгор, от любого титула. В документах вместо длинной цепочки родословия появилась короткая строчка: «Кайран, по собственному выбору без рода и племени».
Перед уходом я поднялся ещё раз в Небесный Дворец. Лифты давно стояли, и мне пришлось идти по гулким лестницам, где когда‑то шептались служанки и звенели мои детские шаги. Пахло пылью и застоявшимся холодом. Дверь в детский блок была опечатана полосой засохшего воска, на которой ещё виднелся герб Вёлгора. Я сорвал её пальцами — воск крошился, как старая кровь.
Внутри всё осталось, как прежде, только толстый слой пыли лёг на игрушки и миниатюрные макеты планет. Я провёл пальцем по своему когда‑то любимому глобусу Империи — краски облезли, границы стёрлись. В углу лежал сломанный деревянный зверь с отбитой лапой. Я поднял его, сдунул пыль. Запах старого дерева, чуть сладкий, вдруг защемил в груди сильнее всех лозунгов, что когда‑либо кричали толпы.
Больше брать было нечего.
Я вышел из дворца без охраны, без свиты. Спустился туда, где улицы были мокрыми от недавнего дождя, где в подворотнях смеялись дети. Я слышал, как одна девчонка, облепленная грязью, гордо говорит другой:
— У меня теперь есть имя, смотри, вот в книжке написано. И никто его не заберёт.
Никто из них не знал, что я когда‑то был «сыном» самой Ауры Вёлгор. И мне впервые стало легко от этого незнания.
Я остался сиротой по собственному выбору. Свободным от чужих родословных, от цепей, сотканных из красивых слов. И отправился странствовать по мирам, чтобы смотреть, как растёт Империя без наследников, в которой слово «сын» больше никогда не означает «собственность».