Август в Москве выдался душным, будто город накрыли стеклянным колпаком. Я шёл по переулку между новостройками — безликие бетонные коробки притворялись центром вселенной, а между ними, словно насмешка, ютилась старая шарманка. У неё сидела старуха с попугаем на плече. Птица выглядела жалко: синеватые проплешины на перьях, тусклый взгляд. Казалось, это не попугай, а стареющий бройлер, случайно забредший в городской лабиринт. Старуха крутила ручку, и из потрёпанного ящика вырывалась мелодия: «Ах, мой милый Августин…» Я замер. В 25 лет впервые услышал настоящую шарманку — и именно с этой песней. Она звучала хрипло, с перебоями, будто инструмент вспоминал мелодию через силу. Память рванула назад — в детство. У моей тёти Нины, не родной, а подруги маминого детства, был сервант, заставленный сокровищами. Она называла их «не нашим добром» — фарфоровые статуэтки, стеклянные фигурки, старинные шкатулки. — Тут не садись, это не трогай! — строго говорила она, заметив мой любопытный взгляд. — Мебе