Год без него начался с тишины. Не с той, что обволакивает и утешает, а с колючей, звонкой, тишиной пустой квартиры, где даже часы на кухне били как-то виновато. Елена Сергеевна прожила эти двенадцать месяцев как во сне — автоматически, сохраняя всё, как было, будто Сергей вот-вот вернется. Она разговаривала с его фотографией за завтраком, спрашивала, какие сережки надеть — смешно, правда? А потом просто сидела и слушала, как тикают те самые часы. Вдовство стало её новой, неудобной одеждой, которую нельзя было снять.
Всё изменилось в тот четверг, когда дочь попросила освободить шкаф в его кабинете. «Для малыша, мам. Ты же понимаешь?». Елена понимала. Она собрала стопку его книг, старых, пахнущих бумагой и временем, и отнесла в букинистический что в соседнем дворе. Магазинчик оказался крошечным, тёплым и тоже пахнущим. За прилавком сидел мужчина лет пятидесяти пяти и что-то внимательно выписывал в толстую тетрадь.
— Здравствуйте, — голос Елены прозвучал негромко. — Можно ли сдать?
Он поднял голову. Взгляд был спокойным, усталым, без дежурной сочувственной скорби, к которой она уже привыкла.
— Давайте посмотрим.
Он взял первый том, «Тихий Дон», открыл его на середине. На полях стоял аккуратный карандашный знак — маленький восклицательный знак, который ставил Сергей.
— Интересный читатель был, — сказал букинист, проводя пальцем по полю. — Не просто читал, а разговаривал с книгой. Редко сейчас.
Елена замерла. Все за этот год говорили о нём в прошедшем времени с жалостью. А этот незнакомец увидел в закорючке на полях личность. И сказал об этом так просто.
— Да, — прошептала она. — Он всегда так делал.
Взгляды их встретились. И Елена вдруг, с острой неловкостью, заметила его руки. Длинные пальцы, след от чернил на указательном, аккуратное движение. Она отвела глаза, почувствовав странный, забытый трепет где-то под сердцем. Как будто внутри что-то дрогнуло и сдвинулось с места.
Подруга Ольга, энергичная и дважды разведённая, назвала это «застоем» и насильно записала её в бассейн.
— Движение, Ленка! Кислород! И перестань уже ходить в этих балахонах, купи нормальный купальник!
В раздевалке, стоя перед зеркалом в новом тёмно-синем купальнике, Елена с удивлением разглядывала своё отражение. Тело. Оно было немолодым, с отметинами лет и родов, но… живым. Сильным. Не тленным сосудом для скорби, а плотью и кровью. Она смутилась самой себе.
Вода приняла её мягко. Она плыла медленно, чувствуя, как напряжение покидает плечи. И вдруг — легкий удар в спину.
— Ой, простите, пожалуйста! Я не рассчитал.
Она обернулась. Мужчина её лет, с добрыми, растерянными глазами.
— Ничего, — улыбнулась Елена.
Они проплыли рядом пару метров, и он снова извинился, поймав её взгляд. Взгляд задержался. Всего на секунду. Но в этой секунде не было ни жалости, ни равнодушия. Было просто внимание. Мужское внимание. От него стало тепло, будто от внезапного луча солнца.
Выйдя из душа, она нанесла на кожу крем. Не тот, «для очень сухой», а новый, с лёгким, едва уловимым ароматом бергамота. И поймала себя на мысли: «А пахнуть приятно — это ведь не предательство».
Букинистический магазин стал её тихой точкой притяжения. Теперь у неё был предлог: «Посмотреть, есть ли что-нибудь о садоводстве» или «Принесла ещё несколько книг». Виктор Павлович — так его звали — всегда был немногословен, но внимателен. Он мог молча протянуть ей чашку чая, когда она заходила в промозглый день. Или сказать, разглядывая старый томик Цветаевой: «Смотрите, какое редкое издание. Хотите — почитайте, не спешите возвращать».
Они говорили о книгах, о старых фильмах, о том, как изменился район. Ничего личного. Но в этой размеренности была особая, взрослая нежность. Однажды, перебирая стопку, он случайно коснулся её руки. Оба отдернули пальцы, словно обожглись. В воздухе повисло неловкое, густое молчание.
— Извините, — сказал он.
— Ничего, — ответила она, чувствуя, как горит щека.
Домой она шла, как по воздуху. И тут же натыкалась на стену воспоминаний. Фотография Сергея в гостиной, его стоптанные тапочки у балконной двери, которые она всё не могла убрать.
— Прости, — шептала она ему вечером. — Я не хочу забывать. Я просто… устала быть памятником.
Ей казалось, он смотрит с укором.
Дочь Аня приезжала каждую неделю. С пакетами полезной еды и осторожными взглядами.
— Мам, ты хорошо выглядишь. Отдыхаешь, наверное?
— Да, — отвечала Елена, пряча глаза. Она не могла сказать: «Я хорошо выгляжу, потому что вчера общалась с интересным мужчиной, и он назвал мои руки красивыми. Мысленно, конечно».
Однажды Аня заметила на тумбочке томик Бродского, взятый у Виктора.
— О, Бродский! Это папин любимый был.
— Это… я в магазине взяла почитать, — смутилась Елена.
— Какой магазин? — насторожилась дочь.
— Букинистический, рядом. Там хороший выбор.
Аня промолчала, но её взгляд стал пристальным, сканирующим. В следующий приезд она сказала:
— Знаешь, мам, мы с Сашкой думаем… тебе, наверное, тяжело одной. Может, переедешь к нам? Или на дачу, пока сезон?
В глазах дочери Елена прочитала не заботу, а тревогу. Тревогу за свою привычную, понятную, скорбящую мать, которая вдруг начала меняться. Стала выходить из роли.
Кульминация наступила в пятницу. Виктор Павлович, перебирая новые поступления, сказал, не глядя.
— Елена Сергеевна, завтра у меня как раз будет свободный час после обеда. Если вам некуда спешить… рядом открылась неплохая кофейня. Можете рассказать, что вы о Бродском думаете. Если хотите.
Сердце ёкнуло. Это было приглашение. Первое за тридцать лет.
— Я… подумаю, — выдавила она.
Весь вечер она провела в мучительных метаниях. Перемерила всё, что было в шкафу. Всё казалось то унылым, то вызывающим. В итоге надела простое синее платье и новый шарф — тот самый, с оттенком бергамота. «Я просто иду выпить кофе. Это нормально», — убеждала она себя и фотографию мужа.
Она вышла раньше, чтобы не опоздать. И не заметила, как пролетели полтора часа за разговором. Не о Бродском, а о жизни. О том, как странно меняется город. О вкусе миндаля в круассане. Он слушал её внимательно, не перебивая. Она ловила себя на том, что смеётся. Искренне.
Возвращалась домой с лёгкой головой и таким же лёгким сердцем. У подъезда её ждали Аня с мужем. Лицо дочери было бледным от злости и страха.
— Мама. Где ты была? Мы тебе звонили, дозвониться не могли! Мы думали, с тобой что-то случилось!
— Я… гуляла. Телефон был в сумке на беззвучном, — растерялась Елена.
— Гуляла, — повторила Аня, и её взгляд упал на новый шарф, на оживлённое лицо матери. — В таком виде? Мама, ты ведёшь себя как… Я даже не знаю как. Не по-взрослому. Папа, же всего год как… Тебе, наверное, совсем одиноко? Решила приключений на свою голову найти? Давай серьёзно, переезжай к нам.
Слова «переезжай к нам» прозвучали как приговор. Как помещение под стражу. Елена почувствовала, как вся та теплота, что согревала её изнутри, превращается в комок ледяной обиды.
— Мне не одиноко, Анечка, — тихо, но очень чётко сказала она. — Мне стало интересно жить. Разве это плохо?
— После папы? Да! — выкрикнула дочь и заплакала.
Последующие дни были адом. Чувство вины душило сильнее, чем когда-либо. Елена отменила следующую встречу с Виктором, сказав, что заболела. Она заперлась в квартире, словно в келье. Решила сделать то, чего боялась больше всего — разобрать его шифоньер. Довести «переоценку ценностей» до конца, чтобы больше никогда к этому не возвращаться.
Она вынимала свитера, пиджаки, пахнущие нафталином и далёким прошлым. И в самом низу, в картонной коробке, нашла старый конверт. В нём были её собственные фотографии, молодые, улыбчивые. И листок в клетку, сложенный вчетверо. Письмо. Его почерк, ещё неуверенный, студенческий.
— Лена, — читала она, и буквы плыли перед глазами. — Сегодня ты сказала, что я слишком серьёзный. А я просто смотрел на тебя и думал, как она ярко видит мир. Как будто боится пропустить что-то важное. И я надеюсь, что рядом со мной этот свет в твоих глазах никогда не погаснет. Давай смотреть вместе».
Она сидела на полу среди разбросанных вещей и плакала. Не от горя. От пронзительного понимания. Он любил в ней не ту, кто будет вечно хранить траур. Он любил «эту». Живую, любопытную, с горящими глазами. Законсервировать себя в скорби — значит предать и его память тоже. Его надежду.
Она пригласила дочь на разговор. Не по телефону, а лицом к лицу. Поставила чайник, как когда-то, в её трудные подростковые годы.
— Аня, садись. Нам нужно поговорить. Не как маме с дочкой, а как двум взрослым женщинам.
Она говорила долго. О любви к отцу, которая никуда не денется. О страшной пустоте, которая была после. И о том, как в эту пустоту стал по капле возвращаться свет. Не от мужчины. От жизни. От простого разговора, от запаха кофе, от чувства, что ты ещё можешь кому-то понравиться.
— Я не прошу у тебя разрешения, — сказала Елена, глядя дочери прямо в глаза. — Я прошу понимания. Или хотя бы попытки его проявить. Я всё ещё твоя мать. Но я — и Елена. И мне ещё жить.
Аня молчала, крутя чашку в руках. Потом подняла глаза, красные от слёз.
— Мне страшно, мам. Что всё рухнет. Что ты… уйдёшь от нас.
— Я никуда не уйду. Просто мир станет немного больше. И в нём будет место и для тебя с семьёй, и для моей памяти, и для… моей весны.
Следующий день был удивительно тёплым. С крыш звонко капало. Елена вышла из дома. Она не шла к букинистическому. Она просто шла, дышала воздухом, в котором уже пахло талым снегом и чем-то новым.
Она прошла через сквер. Навстречу ей, улыбаясь своей мысли, шёл незнакомый мужчина в очках. Их взгляды встретились. И Елена Сергеевна, поймав на себе его мгновенный, заинтересованный взгляд, не опустила глаза, как делала бы раньше. Она позволила себе лёгкую, едва уловимую улыбку в ответ. И прошла дальше.
Она не знала, что будет завтра. Но она точно знала, что вдовство стало для неё не концом. Это была горькая, трудная точка оттаивания. Лёд тронулся. Река, скованная холодом, снова начинала течь. Куда — пока не ясно. Но она была жива. И в этом было главное.
............
Спасибо, что дочитали, поддержите канал лайком или подпиской. Будем признательны, если оставите комментарий.