Отец Артемий разгладил тяжелую парчу ризы, но привычное движение не принесло успокоения. Каждое отпевание, даже спустя пять лет служения, ложилось на его плечи не благодатным грузом, а свинцовой плитой. Его руки, когда-то твердые и уверенные, теперь едва заметно подрагивали, завязывая тесемки поручей.
Глубоко внутри, там, где молитва должна была вытеснить мирские страсти, жила память о той единственной встрече со смертью лицом к лицу, которая перечеркнула всё. Он носил эту память как старый шрам, который тянет и ноет на погоду.
А ведь когда-то, в прошлой жизни, смерть была его рабочим противником, которого он часто побеждал. Артемий, тогда еще просто Артем Михайлович, входил в операционную центральной больницы как хозяин положения. Ведущий хирург, светило, человек, чьи руки стоили золота. Он резал плоть, сшивал сосуды, возвращал людей с того света с холодной уверенностью профессионала.
Судьба ударила его с изощренной жестокостью, выбрав для удара самый счастливый день. Марина умирала в родах, в тот самый час, когда первый крик их сына Антона огласил родильное отделение. Жизнь и смерть столкнулись в одной точке, и Артем, спасавший чужие жизни сотни раз, оказался бессилен спасти свою собственную любовь. Он стал вдовцом в то мгновение, когда должен был стать самым счастливым отцом на свете.
Все последующие годы Артем жил не для себя. Его вселенная сжалась до размеров детской кроватки, потом школьного класса, потом институтской аудитории. Он стал для Антона и отцом, и матерью, растворившись в сыне без остатка.
Антон рос именно таким, о каком можно было только мечтать: добрый, рассудительный, со светлой головой. Золотая медаль в школе, легкое поступление в медицинский — сын шел по стопам отца, подхватывая эстафету, выпавшую из рук Артема. Глядя на взрослого, красивого парня в белом халате, Артем чувствовал гордость, от которой щемило сердце. Казалось, страшная плата за жизнь уже внесена, и впереди их ждет только светлый, прямой путь династии врачей.
Но ночной звонок разорвал тишину квартиры, и мир Артема рухнул за секунду. Голос в трубке говорил страшные слова, а Артем сползал по стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног, как воздух становится вакуумом. Он не помнил, как одевался, как ехал. В голове билась только одна мысль, отрицающая реальность, но реальность уже нанесла свой сокрушительный удар, не оставив ни шанса.
В морге ему сказали сухо: мгновенная смерть. Машина на полной скорости влетела в дерево. «Почему он? За что?» — этот беззвучный крик разрывал грудную клетку Артема. Он знал, он был уверен: Антон не мог лихачить, он был осторожен, он обещал вернуться с вечеринки сразу. Несправедливость произошедшего казалась чудовищной ошибкой мироздания, которую невозможно, немыслимо принять.
А потом вскрылась правда, от которой стало еще чернее. За рулем был не Антон. За рулем была она — Елена, подруга, одногруппница и дочь важного чиновника, известная своей безбашенностью. Пьяная, она решила показать класс, вдавила педаль в пол, играя со скоростью. Антон был просто пассажиром, трезвым заложником чужой глупости. И самое страшное: Елена выжила, отделавшись травмами, а Антона больше не было. Этот факт завязал внутри Артема тугой узел ненависти, который не могли разрубить никакие доводы рассудка.
Жизнь Артема закончилась. Он перестал быть хирургом, отцом, человеком. Он превратился в тень, механически передвигающуюся по пустой квартире, где каждая вещь кричала о сыне. Он не мог работать, руки не слушались, мысли путались в липкой паутине горя.
Утром после похорон раздался звонок от главврача. Голос начальника дрожал, он начал с соболезнований, но быстро перешел к делу.
— Артем Михайлович, я понимаю, это безумие просить... но только ваши руки могут её вытащить.
— Кого? — глухо спросил Артем, уже зная ответ.
— Елену. Девочку, которая... которая была за рулем.
Внутри Артема словно взорвалась бомба. Мир окрасился в багровый цвет.
— Как я могу её спасать? — прошептал он, и шепот этот был страшнее крика. — Вы просите меня спасти убийцу моего сына?
— Артем, ты врач! Ты давал клятву!
— Нет, — отрезал он. — Пусть сдохнет. Я не подойду к столу.
Решение было принято мгновенно, без тени сомнения. В ту секунду в нем умер врач и родился мститель, выбравший свою человеческую боль вместо профессионального долга.
— Ты понимаешь, кто её отец? — голос главврача стал жестким. — Зампрокурора тебя в порошок сотрет. Тебе перекроют кислород во всех клиниках города. Подумай о себе!
— Мне не о чем думать, — Артем бросил трубку. Ему было плевать на угрозы, на карьеру, на собственное будущее. Цена его отказа была высока, но он готов был платить.
На следующий день он положил на стол заявление об уходе. Разговор был коротким и горьким. Главврач не смотрел ему в глаза, подписывая бумагу. Артем вышел из больницы, снял белый халат и почувствовал, как вместе с ним с него слезла кожа. Это был конец эпохи, полное обнуление. Он больше не был спасителем.
Он стал потерянным человеком. Недели слились в один серый поток. Он бродил по улицам города, небритый, осунувшийся, похожий на призрак. Бесприютность гнала его вперед, пока ноги не отказали. Он рухнул на скамейку у старой церкви на окраине, просто потому что идти было больше некуда. Тело сдалось, душа молчала, раздавленная бессмысленностью существования.
— Тяжко тебе, человек? — услышал он над собой спокойный голос.
Артем с трудом поднял голову. Перед ним стоял пожилой священник с внимательными, теплыми глазами. В его голосе не было пафоса или назойливой проповеди, только простое человеческое участие.
— Пойдем, чаю выпьешь. Негоже так пропадать.
Это был отец Сергий. Его появление стало той тонкой нитью, что удержала Артема над бездной.
В тесной трапезной, сжимая в ладонях горячую кружку, Артем впервые заговорил.
— Кто ты? Кем был? — тихо спросил Сергий.
— Хирургом... Отцом... — хрипло, отрывисто выдавливал из себя Артем. — Теперь — никто.
Священник внимательно посмотрел на него и вздохнул:
— Душа у тебя болит, сынок. Мертвечиной тянет. Потерял ты её где-то по дороге.
В тот вечер Артем раскрылся. Это была не исповедь по канону, а крик раненого зверя, обращенный в небо. Он рассказал всё: про Марину, про Антона, про Елену, про свой отказ спасать. Он ждал осуждения, но отец Сергий лишь слушал и молился. Не произошло мгновенного чуда, боль не исчезла, но внутри что-то начало медленно оттаивать. Лед тронулся.
Сергий не дал ему долго жалеть себя.
— Врачевать ты умеешь, — сказал он однажды. — Тела лечил, попробуй теперь души. Иди учиться.
Семинария далась Артему на удивление легко. Тексты писаний ложились на сердце как бальзам. Он понял, что это не бегство, а предназначение. Бог привел его сюда через руины, чтобы он мог служить иначе.
Прошло пять лет. Теперь он был отцом Артемием. Он принял сан и нашел в служении новую опору. Боль о сыне никуда не делась, она осталась с ним, но стала тихой, прозрачной, как осенняя вода. Страдание, прежде разрывавшее его на части, переплавилось в непрестанную молитву за всех погибших и живых. Он обрел шаткое, но равновесие.
Но сегодня, перед этим отпеванием, тревога вернулась. Артемий чувствовал, как сердце бьется с перебоями, как холодный пот выступает на спине.
Он вошел в храм. Под сводами висела тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями. У гроба стояли всего две женщины — те самые прихожанки-уборщицы, вечные стражи храма.
Он подошел ближе, чтобы прочитать разрешительную молитву, и бросил взгляд на лицо усопшей. Мир качнулся. Из гроба на него смотрело лицо, которое он ненавидел каждой клеткой своей души. Постаревшее, испитое, с печатью порока, но это была она. Елена. В памяти вспышками пронеслись картины: её наглая улыбка, знакомство, ссоры с Антоном.
— Нет... — прошептал Артемий.
В голове взорвалась мысль о возмездии.
«Вот оно! Бог покарал её!» — злорадство, горячее и ядовитое, затопило его.
И тут же — удар совести: «Как ты можешь? Ты священник! Это не по-христиански!»
Чувства боролись в нем, разрывая душу пополам: человек из прошлого требовал мести, новый человек в рясе призывал милости.
Он резко развернулся, едва не запутавшись в облачении.
— Я не буду её отпевать, — бросил он в пустоту и рванулся к выходу. Ноги сами несли его прочь от этого гроба, внутренний протест выталкивал его из храма.
В дверях он налетел на отца Сергия. Настоятель, словно скала, преградил ему путь.
— Куда собрался, отче?
— Это она, — выдохнул Артемий, трясясь. — Та самая. Убийца Антона. Я не могу... Я не буду молиться за неё!
Сергий схватил его за плечи, жестко встряхнул.
— Ты не судья, Артемий! Ты свидетель! Её суд уже свершился, теперь твой черед. Иди и делай свое дело.
Взгляд наставника был суров, но в нем читалась непреложная истина.
Артемий замер, глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Он собирал себя по кускам, загоняя личную ненависть в самый дальний угол. Медленно развернулся и пошел обратно к гробу. Женщины смотрели на него с изумлением и испугом. Он встал, перекрестился, и его голос, сначала глухой, а потом все более твердый, запел «Вечную память».
Долг победил боль...
После службы, разоблачаясь, он услышал разговор тех двух женщин, Оли и Марии. Они стояли недалеко, думая, что он не слышит.
— Докатилась, бедолага, — шептала Оля. — А ведь какая фифа была, на машинах разъезжала. А померла как... собака.
— Бог шельму метит, — поддакнула Мария.
Артемий почувствовал раздражение. Сплетни в храме, осуждение у гроба — все это царапало слух.
— А жалко её все равно, — вдруг вздохнула Оля. — Ребеночка-то жалко.
Артемий замер, не донеся руку до поручей.
— Какого ребеночка? — спросила Мария.
— Так родила она, говорят. От студента какого-то, еще тогда, давно. В детдом сдала, змея, не нужен ей был...
Артемия словно парализовало. Земля ушла из-под ног во второй раз за день.
«От студента... Давно...» Мысль, острая как игла, пронзила мозг: «А если... если это сын Антона?»
Пустота внутри мгновенно заполнилась бешеной, невозможной надеждой.
В голове лихорадочно складывались факты, даты, сроки. Всё сходилось. Артемий понял: он не успокоится, пока не узнает правду. Решение созрело мгновенно и стало тверже стали.
Женщины — Оля и Мария — заметили его приближение не сразу, а когда увидели возвышающуюся темную фигуру батюшки, испуганно осеклись. Их лица вытянулись, в глазах мелькнул страх школьниц, пойманных за шалостью.
— Простите, что помешал, — произнес он, и собственный голос показался ему чужим. Тон был мягким, спокойным, почти ласковым — совсем не то, чего ожидали прихожанки. — Не пугайтесь.
Он подошел ближе, стараясь не нависать, а быть на равных.
— Как вас зовут, сестры, спросил он для приличия, хотя знал как их зовут?
Женщины переглянулись, немного выдыхая.
— Оля я... Ольга, — пролепетала одна, та, что помоложе.
— Мария, батюшка, — отозвалась вторая, крестясь.
— Скажите, Ольга, Мария... — Артемий старался, чтобы голос не дрожал. — Откуда вы знали рабу Божию Елену? Как вы встретились?
— Так мы ж её почитай два года знали, — вздохнула Мария. — Она к нам в подсобку прибилась. Совсем плохая была, батюшка. Ночевала по подъездам, гнали её отовсюду. Зимой-то холодно, вот мы и пустили её к нам, в дворницкую. Там тепло, чайник есть.
— Подкармливали, чем могли, — подхватила Ольга. — Она ж, бедная, совсем опустилась. Грязная, голодная, как тень ходила. Никто её за человека уже не считал.
Перед мысленным взором Артемия вставал образ не той надменной красавицы на дорогом авто, что погубила его сына, а сломленного, раздавленного существа, ищущего тепла у чужих людей.
— А ведь какая семья была! — покачала головой Мария. — Отец-то её, сказывали, в прокуратуре большим человеком был. Дом — полная чаша, машины, охрана... Элита!
— Была элита, да сплыла, — махнула рукой Ольга. — Посадили отца-то. Давно уже. Всё конфисковали, подчистую. Мать не выдержала, слегла и умерла быстро. А а... она ж не приспособленная была. Опоры лишилась — и покатилась. Квартиру за долги забрали, друзья отвернулись. Вот и стала никем.
Артемий слушал, и внутри него происходил мучительный сдвиг. Гранитная плита ненависти, которую он носил в сердце столько лет, дала трещину. Он видел перед собой трагедию падения, библейский сюжет о блудной дочери, которой некуда было вернуться.
— Вы упоминали... ребенка, — он запнулся, горло перехватило. — Откуда вы знаете? Она сама вам сказала?
Ольга кивнула, шмыгнув носом:
— Сама, батюшка. Бывали у неё дни... светлые, когда не пила. Плакала тогда сильно. Рассказывала, что сыночек у неё был. Родила она его, еще когда отец при должности был, но скрывала. А потом, как всё рухнуло, совсем невмоготу стало.
— Говорила, Сашей назвала, — тихо добавила Мария. — Лет семь или восемь назад это было, как раз по срокам... Отдала она его в детдом.
У Артемия закружилась голова. Саша. Александр. Семь-восемь лет. Всё сходилось. Каждое слово женщин ложилось кирпичиком в стену его уверенности. Сердце уже не спрашивало, оно знало: это внук. Это кровь Антона.
— Как она умерла? — спросил он глухо.
Женщины потупились, Мария тяжело вздохнула.
— Грех это, батюшка, и наш грех тоже... — начала она. — Ходила она совсем в лохмотьях, стыдно смотреть. Мы с Олей скинулись, дали ей денег немного — на куртку, на еду нормальную. Хотели как лучше.
— А она не удержалась, — перебила Ольга, вытирая глаза. — Пошла и купила эту дрянь... спирт какой-то палёный, суррогат дешёвый. Выпила — и сердце не выдержало. Нашли её утром уже холодную. Получается, мы ей на смерть и дали...
***
Стоя у свежей могилы, Артемий дал себе клятву. Он поднял глаза к небу, серому и низкому, и прошептал:
— Я найду его. Я найду Сашу. Я переверну этот город, переверну землю, но найду. И верну домой.
Вечером он пошел к отцу Сергию. Ему нужна была исповедь, настоящая, глубокая, чтобы очиститься перед дорогой. Он рассказал наставнику всё: про новость о ребенке, про свою уверенность, про чувство вины и про неистовое желание найти внука.
— Великое дело задумал, Артемий, — тихо сказал он. — Если сердце так кричит — значит, это голос Божий. Не раздумывай. Иди.
Он положил тяжелую руку на голову ученика:
— Благословляю тебя на этот путь. Найди его. А я буду молиться здесь за вас обоих.
На следующее утро Артемий был уже другим человеком. Исчезла сутулость, в глазах появился блеск цели. Он знал, что в их округе и ближайших районах всего четыре детских дома. Четыре точки на карте, четыре маяка в океане неизвестности.
***
Горизонт уже окрасился медью и тревожным алым, возвещая о конце дня, когда отец Артемий в изнеможении опустился на скамейку в полупустом сквере. Три детских дома остались позади, трижды он слышал вежливое, но равнодушное «нет», и с каждым отказом надежда, вспыхнувшая утром, таяла, оставляя после себя горький осадок бессилия.
Ноги гудели свинцовой тяжестью, но еще тяжелее было на душе, где поселилось ощущение, будто мальчик, плоть от плоти его погибшего сына, просто испарился, растворился в казенных бумагах огромного города.
Директор последнего детского дома оказалась знакомой — статная женщина лет сорока, которую он не раз видел на службах в своем храме. Она встретила его в строгом костюме, собранная и уверенная, но в ее глазах мелькнуло искреннее удивление при виде священника в столь неурочный час. Атмосфера в кабинете повисла сухая, деловая, но теплая ниточка узнавания «церковь — мир» давала Артемию зыбкое ощущение шанса.
Он начал рассказывать, стараясь говорить коротко и по существу, но голос предательски дрожал, выдавая бурю эмоций: он ищет мальчика Сашу, которого оставила Елена. Лицо директора на глазах изменилось, побледнело, на лбу выступила испарина — она явно была потрясена услышанным именем.
«Сейчас посмотрим, — произнесла она с сомнением, в котором сквозила тревога. — Если он действительно еще числится у нас».
Напряжение в кабинете сгустилось до предела, ведь судьба Артемия теперь зависела от строчки в базе данных.
Женщина потянулась к верхней полке и достала пухлую, покрытую пылью папку, словно прикасаясь к давно забытой тайне. Она медленно перелистывала пожелтевшие страницы, затем начала вводить данные в компьютер, и каждая секунда этого ожидания отдавалась в теле Артемия мучительной пыткой.
— Есть! — наконец выдохнула она, и это слово прозвучало как выстрел. — Саша Квашин. Привезла мать, Елена Викторовна Квашина.
У Артемия перехватило дыхание, эмоции прорвали плотину сдержанности:
— Это она! Господи, это она!
Он подался вперед, почти умоляя:
— Фотография... У вас есть его фото? Мне нужно увидеть...
Директор, помедлив, нашла в деле снимок и протянула его через стол. Артемий схватил глянцевый квадратик дрожащими руками, впиваясь взглядом в лицо ребенка. На него смотрели ясные зеленые глаза, знакомая улыбка с ямочками, упрямый подбородок.
— Антон... — прошептал он, чувствуя, как слезы застилают взор. — Это вылитый Антон в детстве. Одно лицо...
Сомнений быть не могло: кровь отозвалась мгновенно и безоговорочно.
Пытаясь унять дрожь в голосе, Артемий обратился к директору с мольбой, в которой звучала вся его боль и надежда:
— Позвольте мне увидеть его. Поговорить. Сейчас. Это вопрос жизни и смерти, прошу вас.
— Секунду, — осторожно ответила она, продолжая листать папку.
Женщина посмотрела на него с сочувствием, видя, что перед ней не просто посетитель, а человек на грани нервного срыва.
— Его усыновили, — вдруг тихо произнесла директор, но для Артемия эти слова прозвучали грохотом обрушившегося здания. — Три года назад.
Он вскочил, опрокинув стул, словно получил физический удар током:
— Нет! Только не это! Не может быть!
Надежда, которая была так близко, почти в руках, рассыпалась в прах в одну секунду.
Директор, собравшись с духом, начала объяснять сухим, формальным тоном, пряча глаза:
— Все по закону. Бумаги оформлены безупречно. У вас нет никаких документов, подтверждающих родство, юридически вы ему никто.
— Я дед! — закричал Артемий, и в этом крике была вся несправедливость мира. — Я его родная кровь!
Сердце билось о глухую стену закона, который не знал милосердия.
— Скажите хотя бы, где они живут! — Артемий цеплялся за последнюю соломинку, уже не требуя, а умоляя. — Я просто посмотрю, просто поговорю...
— Я не имею права разглашать тайну усыновления, — отрезала директор, но в её голосе звучала мука; она и так сказала больше, чем дозволено. Артемий стоял перед ней не как агрессор, а как человек, у которого отнимают жизнь.
Вдруг резко зазвонил телефон на столе.
— Подождите минуту, я сейчас, — бросила она и торопливо вышла из кабинета.
Дверь закрылась, и наступившая тишина стала оглушительной. Взгляд Артемия упал на стол: папка с делом Саши осталась лежать раскрытой.
«Там адрес, — мелькнула шальная мысль. — Вдруг там есть адрес?»
Действуя быстро, словно в лихорадке, подгоняемый страхом навсегда потерять внука, Артемий бросился к столу. Руки тряслись, он листал страницы, буквы прыгали перед глазами. Вот! Фамилия, адрес приёмных родителей, элитный посёлок. Он выхватил телефон, сделал снимок, понимая, что совершает преступление, переступает черту, но для него это был единственный, отчаянный шанс.
Он успел сесть на место и принять видимость спокойствия ровно за секунду до того, как вернулась директор. Она извинилась за задержку, не замечая его бледности.
— Спасибо вам, — тихо сказал Артемий, пряча телефон в карман рясы. — Вы сделали больше, чем должны.
Внутри у него зрела холодная решимость: теперь он найдет их сам.
Выйдя на улицу, он первым делом всмотрелся в экран телефона, разбирая адрес на снимке. Посёлок был далеко, за сотни километров от города; ехать сейчас, на ночь глядя, было бессмысленно.
Утро началось с тяжести в груди, но цель горела перед ним ясно и неумолимо. Артемий оделся в простую гражданскую одежду, чтобы не вызывать лишних подозрений и вопросов. В автобусе, глядя на мелькающие пейзажи, он готовил себя к битве, понимая, что сегодня он будет говорить не как священник, а как простой, уязвимый человек, ищущий свою плоть и кровь.
Элитный посёлок встретил его пугающей, кричащей роскошью: идеально постриженные газоны, кованые ворота, дома, похожие на феодальные замки. Артемий чувствовал себя здесь чужеродным элементом, пылинкой в мире больших денег. Контраст был разительным и болезненным: он приехал искать любовь и родство, а вокруг возвышались стены статуса и отчуждения.
Подойдя к нужному дому, он нажал кнопку домофона. После долгой паузы раздался резкий, раздраженный женский голос:
— Кто там еще? Что надо?
— Я по поводу усыновления... По поводу Саши... — начал Артемий спокойно, стараясь быть вежливым.
— Пошли вон! — рявкнула женщина и связь оборвалась. Здесь не привыкли слушать просьбы, здесь привыкли отдавать приказы.
Он нажал кнопку снова, не собираясь отступать.
— Я вызову полицию! — закричала она, едва услышав звонок.
— Я ближайший родственник мальчика, — твердо, как скала, произнес Артемий. — У меня есть доказательства.
Это была ложь, уловка, рожденная отчаянием, но иного пути пробиться сквозь эту броню он не видел. Ради внука он снова взял грех на душу.
Замок щелкнул, тяжелая калитка нехотя приоткрылась. Артемий переступил порог, и его взору открылся холл, где каждая деталь — от мраморного пола до хрустальной люстры — кричала о богатстве. Он замер, озираясь, но его оцепенение прервал резкий окрик хозяйки, спускавшейся по лестнице.
Приемная мать оказалась женщиной лет пятидесяти, с ярким макияжем, отчаянно пытающимся удержать молодость, и в одежде, явно не соответствующей возрасту. В её взгляде сквозило неприкрытое презрение; она смотрела на Артемия как на грязь, случайно занесенную на дорогой ковер.
— Это не музей, — бросила она язвительно. — Говори короче, что тебе надо.
— Я дед Саши, — произнес Артемий, глядя ей прямо в глаза.
Эти слова подействовали на неё как кипяток. Она вспыхнула, лицо перекосило от злости.
— Дед?! Где ты был, когда мать тащила ребенка в приют? Мы его спасли! Мы дали ему дом, образование, будущее! Всё по закону! Где твои документы? Покажи бумаги!
Её аргументы были логичны, но жестоки; она била в самые больные места.
— Не всё так однозначно... — попытался объяснить Артемий, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Бумаг нет? Значит, ты соврал! — перебила она, срываясь на визг. — Вон из моего дома! Вон, аферист!
Артемий застыл, парализованный унижением и крахом последней надежды.
— Андрей! — заорала она, не сводя с него ненавидящего взгляда.
В холл вошел крепкий молодой мужчина, охранник.
— Вышвырни его отсюда, — приказала она, указывая на Артемия пальцем, как на сломанную вещь. Священника, человека, прожившего жизнь в служении, выталкивали как нашкодившего пса.
Андрей взял его под локоть — мягко, но с железной настойчивостью.
— Пошевеливайтесь, папаша, — холодно бросил он.
Артемий шел к воротам сгорбленный, сломленный, едва переставляя ноги, налитые свинцом. Мечта рассыпалась в пыль, и слезы, текшие по щекам, были слезами не только горя, но и полного, опустошающего бессилия. Казалось, Господь окончательно отвернулся от него.
Минул год. Внешне жизнь отца Артемия вернулась в привычное русло: службы, требы, уроки в воскресной школе. Он регулярно навещал могилу Елены, приносил цветы, молился. В его сердце больше не было злобы, она выгорела, оставив место лишь для тихой, тревожной заботы о далеком мальчике.
«Каким он вырастет? — думал он бессонными ночами. — Смогут ли они привить ему душу, или деньги заменят всё?» Боль переплавилась в смиренную молитву.
Обычное воскресное утро ничем не отличалось от сотен других. До начала занятий оставалось полчаса, дети с родителями неспешно подтягивались к храму. Воздух был прозрачен и тих, ничто не предвещало событий, способных перевернуть мир. Артемий готовил класс, наслаждаясь покоем перед уроком.
Вдруг у ворот храма мягко затормозил блестящий, дорогой автомобиль, чужеродный в этом скромном церковном дворе. Водитель вышел, открыл заднюю дверь, и на асфальт спрыгнул мальчик лет восьми. Отец Сергий, стоявший на крыльце, приветливо шагнул им навстречу, как встречал любого нового прихожанина.
— Отец Артемий, — голос Сергия вывел его из задумчивости. — У нас новый ученик.
Артемий поднял глаза, посмотрел на мальчика — и словно молния ударила ему в грудь. Он узнал это лицо мгновенно, то самое, с фотографии в пыльной папке. Воздух стал вязким, горло перехватило спазмом, он не мог вымолвить ни слова, оцепенев от невозможного, чудесного узнавания.
— Здравствуйте, — звонко сказал мальчик. — Меня зовут Саша. Мне восемь лет.
Он говорил серьезно, не по-детски твердо:
— Мама была против, но я настоял. Я хочу учиться здесь. Я хочу стать священником, только маме пока не сказал. Вы меня возьмете?
В его зеленых глазах светился ум и та самая искра, которую Артемий видел когда-то у Антона.
Сердце Артемия озарил неземной свет. Он опустился перед ребенком на корточки, взял его маленькую теплую ладонь в свои руки.
— Уверен, ты справишься, Саша, — произнес он, с трудом сдерживая дрожь.
Внутри все кричало: «Я твой дед! Родной!», но он стиснул зубы и промолчал. Он не имел права рушить мир ребенка, не имел права отнимать у него тех родителей, которых он знал.
Это было его тайное благородство и жертва.
Потекли годы обучения. Каждое воскресенье и среду Саша появлялся в классе с горящими глазами, впитывая каждое слово наставника. Он задавал глубокие вопросы, слушал с жадностью, быстро став лучшим учеником. Артемий испытывал тихую, полную счастья благодарность: Господь вернул ему то, что казалось потерянным навсегда, позволив быть рядом, учить, любить, пусть и не открываясь.
Незаметно пролетели двенадцать лет. Это был самый счастливый период в жизни Артемия. Саша вырос, превратился в статного юношу, и с каждым годом его сходство с Антоном становилось пугающе явным: те же жесты, та же интонация, тот же светлый, открытый взгляд.
Здоровье отца Артемия начало сдавать. Сердце все чаще давало сбои, приступы слабости становились привычными, возраст брал свое. Он понимал, что нужно идти к врачу, но откладывал визит со дня на день: то дела прихода, то уроки с Сашей, а в глубине души жил страх услышать приговор, который разлучит его с внуком. Но сегодня, в этот особенный день, он решил: «Не до страха. Я должен быть там».
Саша принял решение принять сан осознанно, вопреки воле семьи, которая прочила ему блестящую светскую карьеру. Родные были категорически против, но он, как и тогда в детстве, проявил твердость. День был торжественным и строгим; это был момент судьбы, вершина, к которой они шли вместе столько лет.
Во время долгой церемонии Артемий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Голова закружилась, в груди сдавило железным обручем, тело предательски слабело. Он стоял, вцепившись из последних сил, моля Бога дать ему продержаться еще немного, чтобы не омрачить праздник Саши. Но как только обряд завершился, ноги отказали, и он медленно осел на каменный пол храма.
— Скорую! Срочно скорую! — зычный голос отца Сергия перекрыл шум толпы.
Люди забегали, кто-то звонил, кто-то искал воду. Саша мгновенно оказался рядом, упал на колени, схватил холодеющую руку наставника.
— Отче! Не уходите! Прошу вас, держитесь! — в его глазах стояли слезы ужаса.
Артемий чувствовал, что силы покидают его, что тьма подступает вплотную. «Сейчас или никогда», — пронеслось в угасающем сознании. Он с трудом разлепил губы, и его шепот, хриплый и прерывистый, прозвучал как исповедь:
— Я... твой дед... Саша... Антон... твой отец...
Рука его обмякла в ладони юноши, глаза закрылись. Темнота поглотила всё.
Прошла неделя. Артемий открыл глаза в светлой палате городской больницы. Вокруг было необычно много людей в рясах — врачи с удивлением поглядывали на такое собрание. Он был слаб, каждое движение давалось с трудом, но он был жив. Жизнь, вопреки всему, дала ему шанс на продолжение.
Отец Сергий сидел у изголовья.
— Ну что, старый, напугал ты нас, — проворчал он, но в голосе его было столько тепла и облегчения, что у Артемия защемило сердце. — Инсульт — дело нешуточное. В нашем возрасте так нельзя. Но ничего, выкарабкаешься.
Артемий слабо улыбнулся: он безумно соскучился по этому живому, родному ворчанию. Он был не один.
Вдруг он почувствовал, как кто-то крепко сжал его ладонь.
— Дедушка... — прошептал знакомый голос.
Саша наклонился к нему, его лицо было совсем близко, полное любви и тревоги.
— Поправляйся, мы все тебя очень ждем.
Это слово — «дедушка» — прозвучало как самая лучшая музыка, как окончательное подтверждение того, что тайна больше не разделяет их.
— Ты... теперь знаешь... — едва слышно сказал Артемий.
— Знаю, — кивнул Саша, и слеза скатилась по его щеке. — Отец Сергий мне всё рассказал. Я знаю. И я с тобой. Я буду рядом.
В его словах не было драмы или шока, только спокойная, твердая уверенность, словно так и должно было быть с самого начала.
Саша наклонился ниже и поцеловал Артемия в колючую щеку. Артемий собрал все оставшиеся силы и сжал руку внука так крепко, как только мог.
«Дожил... — пронеслось в голове Артемия. — Дожил до счастья...»
Он прикрыл глаза, и сон, спокойный и легкий, как туман над утренней рекой, окутал его. Он знал, что проснется, и рядом будут те, ради кого стоило пройти через все круги ада. Бог не отвернулся. Всё было лишь дорогой к любви.