Лунный свет пробивался сквозь незадернутую штору, разрезая темноту спальни на две неравные части.
В одной лежала Марина, застывшая, с широко открытыми глазами, в другой — Алексей, отвернувшийся к стене, но по его неестественной неподвижности она понимала: он тоже не спит.
Молчание между ними было напряженным. Оно накапливалось неделями, с того самого вечера, когда он, моя посуду после ужина, обнял ее сзади за талию и, глядя в заоконную тьму, сказал:
— Марина, давай попробуем еще раз. Может, на этот раз родиться сын?
Тогда она рассмеялась, решив, что это шутка. Но он не засмеялся в ответ. Муж только крепче сжал ее, прижавшись щекой к волосам.
— Я серьезно.
У супругов было четыре дочки: Анечка, Полина, Катюша и крошка Дашутка, которой только-только исполнилось два.
Жизнь Марины была калейдоскопом из садиков, школ, больничных, стирки, готовки, проверки уроков и бесконечного улаживания сестринских споров.
Работа бухгалтером на полставки, удаленно, — единственная возможность хоть что-то зарабатывать.
Алексей работал мастером на мебельной фабрике. Зарплата была честной, но небольшой.
Хватало на еду, на коммуналку, на скромную одежду детям и на самые необходимые кружки.
Про отпуск у моря они забыли лет пять назад. Машина, пятнадцатилетняя иномарка, требовала постоянных вложений.
И вот в эту напряженную жизнь Алексей предлагал впустить пятого ребенка. Он много лет хотел сына.
Марина повернулась на другой бок, к его спине. Спина была широкая, сильная, знакомая до каждой родинки.
— Лёш, — тихо позвала она.
Он вздрогнул, но не ответил.
— Я знаю, ты не спишь. Давай поговорим.
— О чем? — голос его прозвучал приглушенно, из-под одеяла. — Все уже сказано.
— Ничего не сказано! Ты объявил, как указ. А я… я просто не могу, Лёш. Понимаешь? Не физически — морально. У меня нет сил. Я уже на нуле.
Мужчина резко перевернулся. В полумраке его лицо было строгим, глаза заблестели.
— Силы найдутся. Они всегда находятся. Посмотри на наших девочек — они же счастье наше.
— Они и есть счастье! — в голосе Марины зазвенели слезы. — И именно поэтому я не могу дать им меньше, чем даю сейчас. А с пятым я буду давать всем меньше. И им, и тебе, и себе. Мы еле-еле тянем четверых. Пятый — это не просто еще один рот. Это новая кровать, которую некуда поставить. Это одежда, еда, садик потом, школа, институт… Лёш, мы Даше уже третий год не можем новые зимние ботинки купить. Мы с тобой в кино в последний раз ходили, когда Катя родилась! Какое тут еще…
— Обойдемся! — перебил он, и в его голосе впервые зазвучала детская обида. — Все как-то обходятся. Многодетные семьи живут.
— Мы и есть многодетная семья! — крикнула Марина, но тут же понизила голос, боясь разбудить детей. — Мы живем и считаем копейки. Я каждый вечер сижу с калькулятором. У меня от этой жизни уже сил нет, а ты говоришь — "обойдемся" Это же не щенок, которого принесли и кормишь объедками!
— Я не про объедки! — он присел на кровати, и пружины жалобно заскрипели. — Я буду больше работать. Возьму еще одну подработку. Ты вот говоришь — не щенок. А для меня… для меня это сын, Марина. Не сменка, не замена. Мечта. Понимаешь?
Она понимала. Откуда-то из глубин памяти всплывал разговор давних лет, еще до свадьбы, на берегу речки.
Он, молодой, с блестящими глазами, говорил, как будет играть с сыном в футбол, учить его стругать, ходить в походы.
Тогда это казалось такой далекой, прекрасной сказкой. Потом родилась Аня — ослепительная радость.
Потом Полина — легкое недоумение, быстро растворившееся в восторге. Затем Катя — и в его глазах, когда он узнал, что снова девочка, Марина впервые уловила тень разочарования.
Но Алексей тут же отогнал ее, зацеловал и мать, и дочь. После Даши он неделю ходил очень тихий. А теперь вот это...
— А если опять девочка? — спросила она безжалостно. — Пятая девочка. Что тогда? Будем пробовать до шестого? До седьмого? Пока не получится? Я не инкубатор, Алексей!
Он сжал кулаки.
— Не говори так. Я не знаю… Просто я верю, что будет сын. Должен быть. У меня брата не стало, помнишь же? Род прервется. Фамилию носить некому будет.
— Фамилию? — Марина села рядом с ним, не веря своим ушам. — Да у нас четыре носителя твоей фамилии! Аня Петрова, Полина Петрова… Они твоя кровь! Они твое продолжение!
— Это не то! — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошкары. — Девочки вырастут, выйдут замуж, фамилии поменяют. И все. Конца света, да не будет. Но я… я хочу сына. Хочу продолжить себя. Научить его всему, что умею.
В его словах звучала такая щемящая, такая искренняя боль, что у Марины дрогнуло сердце. Она потянулась, погладила его по плечу, по жестким, напряженным мышцам.
— Лёш, а кто мне помощник и опора? Я одна тащу весь этот быт. Дети — это не только игры в футбол. Это бессонные ночи, это вечные болезни, это уроки, которые нужно проверять, когда голова уже не соображает. Ты работаешь, ты устаешь, я понимаю. Но когда ты приходишь, ты играешь с ними час, и всё. А я в этом нахожусь круглосуточно. И еще один ребенок… я просто сломаюсь. Ты хочешь этого?
Он не ответил. Просто встал и вышел из комнаты. Марина слышала, как на кухне щелкнул выключатель и как зашумела вода в раковине.
Она осталась одна, в полосе лунного света, чувствуя себя последней эгоисткой на свете.
Может, он прав? Может, она просто устала и боится? Но страх был не надуманным.
Утром атмосфера была ледяной. Алексей ушел на работу, не завтракая, ограничившись коротким "пока".
Девочки, чувствуя напряжение, вели себя тише обычного. Анечка, самая старшая, девятилетняя, спросила за кашей:
— Мам, а вы с папой поссорились?
— Немного, солнышко. Бывает.
— Из-за денег? — уточнила Полина, в семь лет уже отлично понимавшая, что конфеты в доме появляются не каждый день.
— Не совсем, — уклончиво ответила Марина, вытирая Даше рот.
— Папа вчера говорил с бабушкой по телефону, — негромко сообщила Аня. — Говорил, что хотел бы сына. Что вам тяжело, но он очень хочет.
Марина замерла с тарелкой в руках. Так он уже и свекровь в союзники взял. Та, конечно, была на его стороне: "Роди, Мариш, Бог дитятко не без доли дает".
Вечером Алексей вернулся поздно, пахнущий древесной пылью и лаком. Он принес зарплату, разложил купюры на столе — аккуратной, небогатой стопочкой.
— Вот. Получил премию за тот срочный заказ. Может, хватит на те ботинки Дашке.
— Спасибо, — тихо сказала Марина.
Она хотела добавить что-то еще, но слова застревали в горле. Он помыл руки, прошел в зал, где Катя и Полина собирали пазл.
Мужчина присел рядом и стал им помогать. Марина, стоя у плиты, смотрела на них через приоткрытую дверь.
Его большие, грубые от работы руки бережно перебирали маленькие картонные детальки.
Он что-то говорил девочкам, а они смеялись. Сердце сжалось. Он был прекрасным отцом и любил своих дочерей безумно. Но эта мечта о сыне… она сидела в нем как заноза, отравляя все.
Недели шли. Разговоры заходили в тупик. Алексей стал замкнутым, уходил в работу, в гараж к своей старой машине.
Марина чувствовала себя виноватой, но каждый раз, представляя себя беременной с четырьмя маленькими детьми на руках и горами долгов, ее охватывал леденящий ужас.
Их постель стала полем молчания. Они жили как соседи по коммуналке, координируя действия по уходу за детьми.
Однажды субботним утром Алексей собрался с Аней и Полиной на рыбалку. Даша ревела, что ее не берут. Он взял дочь на руки, прижал к себе и поцеловал.
— Подрастешь, рыбак, обязательно возьму.
С рыбалки троица вернулась усталой и загорелой, с двумя карасиками. Девочки болтали без умолку.
Вечер прошел спокойнее. После того как дети уснули, Марина налила мужу чаю и села напротив.
— Лёш, я нашла сегодня старую фотографию. Твою, с Мишей.
Он вздрогнул, чай расплескался на столе.
— Зачем?
— Просто. Я посмотрела на него… он на наших девчонок похож. Особенно на Катю, глаза такие же светлые.
Алексей молчал, уставившись в чашку.
— Мне кажется, я начала понимать, — осторожно начала Марина. — Ты хочешь не сына, а брата, которого нет...
— Он бы стал дядей моим девочкам, — тихо сказал Алексей, и голос его сорвался. — Мы бы с ним… я бы его всему научил. А он… он так и остался мальчишкой, как на той фотографии.
Он закрыл лицо руками, и его плечи задрожали. Марина встала, обняла его и прижала к себе.
Впервые она видела, чтобы ее муж плакал, как ребенок, тихо и безнадежно.
— Прости, — выговорил он сквозь рыдания. — Прости, что давлю на тебя. Это неправильно. Просто мне так пусто иногда…
— Я знаю, — прошептала она, гладя его по волосам. — Я знаю, родной. Но Лёш, ты же не один. У тебя есть я. И есть четыре дочери. Они твоя кровь. Они его кровь. Мы можем рассказывать им о нем, чтобы девочки помнили и чтобы он не был просто мальчиком с фотографии.
Алексей вытер лицо и долго смотрел на нее. В его взгляде была борьба, отчаяние и медленное прозрение.
— А сын? — спросил он уже без надежды, просто констатируя факт своей мечты.
— Сын… Я не могу обещать. Я не могу сейчас. Я боюсь не родов, а того, что мы не вытянем, что сломаюсь я, и сломается наша семья. Но… давай не будем ничего решать сейчас. Давай попробуем вылезти из долгов, поставить Дашу на ноги, может, тебе найти работу получше. Давай подождем. Год, два. И если… если через время я почувствую в себе силы, а мы увидим, что можем… тогда поговорим снова. Обещаешь?
— Обещаю, — наконец сказал Алексей. — И… прости меня.
Однако спустя год речи о сыне так и не зашло. Алексей вдруг понял, что ему хватает и дочек.