Вагон качнуло на стрелке, и Пётр замер в проходе. Женщина у окна подняла руку к виску и заправила прядь за ухо. Медленно, с лёгким наклоном головы. В висках застучало. Пять лет прошло, а это движение он помнил до последней секунды. Инна так делала, когда нервничала.
Ноги сами понесли его вперёд. Пётр сел напротив и уставился на незнакомку. Пальто на ней висело мешком. Лицо невыразительное, отчужденное. Но руки... Тонкие пальцы, сложенные на коленях. Покачивание ступни в старых туфлях. Всё, как у Инны.
Женщина почувствовала взгляд и подняла глаза. Пётр растерялся.
— Простите. Вы на какой станции?
— На Сосновке, — голос у неё был низкий, хрипловатый, чужой.
— Я тоже. Проводить можно?
Она усмехнулась коротко.
— Вам зачем?
— Не знаю, — ответил он честно. — Хочу.
Она смотрела на него долго, недоверчиво. Потом пожала плечами.
— Валяйте.
Анна шла быстро, почти убегала. Пётр догонял её на перроне.
— Вы что, из тех, кто к женщинам пристаёт?
— Если бы я приставал, выбрал бы кого поярче. У меня жена ушла из жизни пять лет назад. Вы двигаетесь, как она.
Анна остановилась. Обернулась.
— Значит, замену себе ищете?
— Не замену. Просто... поговорить хочу.
Она смотрела на него изучающе. Пётр видел, что она не верит ни одному слову.
— Завтра в шесть приходите. Дом семнадцать, квартира сорок два. Но если опоздаете — не открою.
Пётр купил хризантемы и печенье. Пришёл без пяти шесть. Подъезд пах щами и сыростью. Анна открыла дверь молча, впустила. Квартира оказалась крошечной — однушка с заляпанными обоями и швейной машинкой в углу. На столе лежали куски ткани.
— Садитесь. Чайник сейчас поставлю.
Она прошла на кухню, не снимая накинутое пальто. Пётр нахмурился.
— Вы что, замёрзли? Батареи же горячие.
— Мне так удобней.
В голосе звучала натянутая струна. Анна принесла заварочник, чашки, нарезанный хлеб. Села напротив, закутавшись в пальто, как в панцирь.
— Рассказывайте о себе, — попросил Пётр.
— Нечего рассказывать. Шью на дому. Одна живу.
— А семья?
— Нет у меня семьи.
— Почему?
Анна поставила чашку резко.
— Потому что не всем везёт. Понятно вам? Есть женщины, на которых мужчины не смотрят. Или смотрят, а потом отворачиваются и уходят. Я из таких.
Пётр молчал. В её голосе была такая застарелая рана, что возражать было бессмысленно.
— Снимите пальто. Жарко же.
— Не сниму.
— Да что за ерунда!
— Уходите, Пётр. Не надо было приходить.
Она встала, отвернулась к окну. Плечи её дрожали. Пётр подошёл, положил руку ей на плечо — и замер. Под толстой тканью была неровность. Выпуклость.
Его рука дёрнулась непроизвольно. Анна почувствовала и развернулась.
Глаза озлобленные.
— Ну вот. Теперь можете идти. Все уходят на этом месте. Вы не первый и не последний.
Она сдёрнула пальто резким движением. Горб был небольшой, но заметный. Анна стояла перед ним, как на эшафоте, с поднятым подбородком.
— Насмотрелись? Идите уже.
Пётр стоял, не находя слов. Он не ожидал. Совсем не этого. Анна ждала, и с каждой секундой её лицо краснело всё сильнее.
— Извините, — выдавил он наконец. — Я не думал...
— Никто не думает. До свидания, Пётр.
Он вышел, не оборачиваясь.
Дома он лёг на диван и закрыл глаза. В голове крутилось одно: её руки, её движения, Иннина пластика. А потом — этот горб. Он пытался представить, как обнимать Анну, и внутри всё сжималось.
Телефон разрывался. Сестра Тамара.
— Петь, ты куда пропал? Я Валентину Степановну с третьего подъезда уговорила с тобой познакомиться. Женщина что надо — в теле, весёлая, готовит хорошо. Приезжай в воскресенье.
— Тамара, отвяжись.
— Да сколько можно! Пять лет киснешь! Инна бы первая тебя отругала за это. Мужик без женщины — это не мужик, а овощ. Соседи уже перешёптываются, говорят, что ты совсем чудной стал.
— Тамара, я сам разберусь.
— Ничего ты не разбираешься! Работаешь на складе, домой — и всё. Это не жизнь, это существование!
Пётр отключил звук. Слова сестры кружили в голове. Может, она права? Может, он цепляется за призрак, за чужую женщину с чужой судьбой?
Только спать не получалось. Перед глазами стояли Аннины глаза — сухие, злые, привыкшие к отказам. И тот подбородок, высоко поднятый, когда она сняла пальто.
Утром Пётр поехал в центр. Купил розы — бордовые, дорогие. И сумку кожаную, хорошую. Вернулся на Сосновку к обеду и ждал у подъезда.
Анна появилась в третьем часу с тяжёлой сумкой ткани. Увидела его и остановилась.
— Зачем вы здесь?
— Поговорить надо.
— Всё уже сказано. Идите домой, Пётр.
Она попыталась обойти, но он загородил дорогу.
— Анна, дайте мне ещё один шанс. Я испугался вчера. Дурак. Но всю ночь не спал, думал о вас.
— Жалеете меня, да? Не нужна мне ваша жалость.
— Не жалею я вас. Хочу попробовать. Узнать вас.
Анна смотрела на него долго. Потом взяла розы из его рук, понюхала. Лицо на миг стало мягче.
— Тётя Лиза мне вчера сказала: если человек жалеет — значит, сердце у него ещё живое. Но я не знаю, Пётр. Я устала верить людям.
— Тогда не верьте. Просто дайте мне прийти ещё раз.
Она кивнула молча.
Пётр приходил каждый вечер после работы. Приносил хлеб, яблоки, молоко. Сидел на кухне, смотрел, как она шьёт. Анна постепенно оттаивала. Рассказывала про тётю Лизу, которая вырастила её после того, как родители отказались от ребёнка с горбом. Про школу, где дразнили. Про парня, который обещал любить, а потом смеялся с друзьями за её спиной.
Пётр слушал и чувствовал, как внутри растёт тяжёлая злость — на тех, кто её ломал всю жизнь.
Однажды вечером в дверь позвонили. Анна открыла. На пороге стояла Тамара.
— Петь, я тебя везде ищу! Дома нет, телефон не берёшь. Соседка видела, как ты сюда ходишь. — Она оглядела Анну с головы до ног. — Это кто такая?
— Тамара, уходи, — Пётр встал из-за стола.
— Погоди. Дай я посмотрю на неё. — Тамара прищурилась. — Петь, ты что, совсем рехнулся? Вместо нормальной женщины с этой... с этой... — она ткнула пальцем в Анну, — время тратишь?
Анна побледнела. Попыталась закрыть дверь, но Тамара уперлась ногой в косяк.
— Да ты на неё посмотри! Горбатая уродина! Тебе что, больше некого в этом городе найти?
Пётр шагнул вперёд и схватил Тамару за локоть.
— Закрой рот и выйди. Немедленно.
— Петь, я тебе добра желаю!
— Не надо мне твоего добра! — рявкнул он так, что Тамара вздрогнула. — Ты всю жизнь мне указывала, как жить. С кем дружить, на ком жениться, как Инну хоронить, сколько плакать. Всё, Тамара. Хватит. Убирайся из этой квартиры, и чтобы я больше твоих советов не слышал.
— Ты пожалеешь! Все будут смеяться над тобой!
— Пусть смеются. Мне плевать. А ты — выметайся.
Он вытолкнул её на лестницу и захлопнул дверь. Повернулся. Анна сидела на полу, обхватив колени. Плакала беззвучно, всем телом.
Пётр опустился рядом, обнял её неловко, прижал к себе.
— Она права, — прошептала Анна сквозь слёзы. — Я не для вас. Вы пожалеете.
— Заткнись, пожалуйста.
Она вздрогнула. Он развернул её лицо к себе.
— Слушай меня сейчас внимательно. Мне всё равно, что у тебя на спине. Понимаешь? Мне важно, что ты здесь. Что с тобой мне не так пусто. Что ты двигаешься, как Инна, и от этого мне легче дышать. Всё остальное — не важно.
Анна смотрела на него мокрыми глазами, не веря.
— Но я же не она.
— Знаю. Ты — Анна. И мне нравится именно Анна.
Он поцеловал её. Она прижалась к нему и заплакала ещё сильнее — но уже по-другому, отпуская всё, что копилось годами.
Через неделю Пётр привёл Анну к себе. Квартира была большой, пустой. Фотографии Инны он убрал в шкаф ещё три дня назад. Анна ходила по комнатам, трогала занавески, книги на полках.
— Здесь можно дышать, — сказала она тихо.
— Тут теперь будешь ты жить. Со мной. Если согласна.
Она обернулась.
— А Тамара?
— Тамара пусть привыкает к другой жизни.
Анна села на диван. Пётр сел рядом. Молчали долго. Потом она положила голову ему на плечо.
— Она не простит тебе этого.
— Мне не нужно её прощение.
Тамара действительно не простила. Она звонила каждый день, кричала в трубку, что он позорит семью. Что соседи шепчутся. Что она больше не может выходить в магазин из-за стыда. Пётр слушал молча и каждый раз клал трубку посередине фразы.
А потом Тамара приехала. С двумя соседками. Устроила скандал прямо на лестничной площадке. Кричала, что Пётр сошёл с ума, что Анна его околдовала, что она сама всех соседей соберёт и докажет, какая это ошибка.
Пётр вышел на площадку. Посмотрел на сестру долгим взглядом.
— Тамара, ты закончила?
— Нет! Я не позволю тебе...
— Позволишь. Потому что это моя жизнь. Не твоя. И если ты ещё раз приедешь сюда орать — я подам на тебя заявление за нарушение покоя, тебе понятно. Можешь идти.
Соседки переглянулись. Тамара стояла с открытым ртом. Она не ожидала, что брат может так с ней разговаривать.
— Петя...
— Иди, Тамара.
Она развернулась и ушла. Больше не звонила. Через месяц Пётр узнал от знакомых, что она жалуется всем подряд на неблагодарного брата. Что осталась совсем одна. Что даже Валентина Степановна, которую она так нахваливала, теперь с ней не общается — сказала, что не хочет знаться с человеком, который так злобно говорит про чужое горе.
Пётр не радовался этому. Но и жалости не испытывал.
Анна переехала к нему в конце месяца. Привезла швейную машинку, два чемодана вещей и фотографию тёти Лизы в рамке. Тётя ушла из жизни два года назад, но Анна всегда ставила её фото на самое видное место.
— Она бы тебя одобрила, — сказала Анна, устанавливая рамку на комод.
— Я бы хотел с ней познакомиться.
— Она бы сказала, что ты упрямый, как баран. И что это хорошо.
Пётр обнял её со спины. Она прижалась к нему, не пытаясь спрятать спину, не стыдясь.
— Я всю жизнь думала, что буду одна, — прошептала Анна. — Что так и умру в той квартире, и никто не узнает, пока соседи не почувствуют запах.
— Не говори так.
— Это правда. А теперь... я просыпаюсь и не верю, что это со мной. Что ты рядом.
Пётр развернул её к себе. В её глазах больше не было недоверия. Только усталая благодарность и что-то похожее на счастье.
— Верь, — сказал он просто.
Она улыбнулась. Впервые за все эти недели — широко, без страха. Улыбка была кривоватая, но настоящая.
А за окном шёл дождь. Обычный ноябрьский дождь. Пётр смотрел на него и думал, что Инна ушла пять лет назад. Что он долго жил в пустоте, как в коконе. Но теперь Анна была здесь. Со своей изломанной судьбой и своей болью, которую он готов был нести вместе с ней.
Он не знал, что будет дальше.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!