Пятничный вечер в «Ржавом Гвозде» был душным и шумным. Лоренцо, с бледным, но собранным лицом, сидел за тем же столиком. Под старым плакатом который гласил, «Небесный Шелк» - мягче облаков. На этот раз в его движениях была неестественная скованность, а глаза постоянно скользили по толпе, будто выискивая невидимых наблюдателей. Он их не видел, но знал – они здесь. «Паучки» Длинноухого слушали каждое слово.
Гнида, как тень, материализовался напротив.
– Ну? – прошипел он, не тратя времени на приветствия. – Прогресс? Она уже в твоей постели?
Лоренцо сделал вид, что смахивает невидимую пылинку со своего рукава, выигрывая секунды, чтобы голос не дрожал.
– Она… осторожна. Не из тех, кто бросается в омут. Она выросла на арене, Гнида. Доверие для нее – не пустое слово. Его нужно заслужить.
– Я не спрашивал про ее биографию, – отрезал Гнида, его пальцы постукивали по липкому столу. – Я спрашиваю про результат.
– Результат требует инвестиций, – твердо сказал Лоренцо, вспоминая инструкцию гоблина. – Чтобы заслужить доверие такой девушки, нужны не только слова. Нужны жесты. Она живет в ржавом ангаре, ест какую-то баланду. Ее можно удивить. Но для этого нужны деньги. Надо водить ее в места… получше. Дарить безделушки, которые блестят. Показывать тот самый «красивый мир», о котором она тоскует. Гриль хочет ее быстро? Пусть обеспечит ресурсы.
Гнида прищурился, его взгляд-буравчик пытался просверлить Лоренцо насквозь.
– Деньги… Всегда деньги. А как я узнаю, что ты их не просто в карман положишь? Что ты вообще с ней встречаешься? Может, ты тут сказки мне рассказываешь, а сам в своей конуре сидишь?
Лоренцо почувствовал, как подмышки становятся влажными. Это был новый, непредвиденный поворот.
– Я… конечно, встречаюсь. Мы… разговариваем.
– Слова – дешевы, – отрезал Гнида. – Мне нужны доказательства. Зримые. Босс не любит, когда его водят за нос.
Он наклонился через стол, и его дыхание снова ударило в лицо Лоренцо.
– Вот что. Завтра вечером. Ты ее куда-нибудь выводишь. Не в ее помойку, не в наш район. Нейтральная территория. На рынок у Старых Стен, или в к лавкам у фонтана. Куда угодно. Но чтобы я это видел. Своими глазами. Чтобы я убедился, что она с тобой, что ты действительно втерся к ней в доверие. Потом мы и про деньги поговорим. Понял?
Лоренцо сглотнул комок в горле. Личное наблюдение Гниды. Это была катастрофа. Длинноухий никогда не согласится на такой риск. Но отказаться – значит сразу раскрыть свою двойную игру перед Грилем.
– Это… может спугнуть ее. Она чуткая.
– Ты что, думаешь, я встану рядом с табличкой «шпион»? – фыркнул Гнида. – Я буду далеко. Просто увижу. И все. Если все чисто – ты получишь свой аванс для «ухаживаний». Если нет… – Он не договорил, но смысл был ясен. – Так что, завтра. Жду. У фонтана. И чтоб она была одна. Без этого своего ушастого шакала и того гибрида-молчуна. Иначе все аннулируется.
Не дожидаясь ответа, Гнида скользнул со стула и растворился в толпе.
Лоренцо остался сидеть, сжимая дрожащими пальцами кружку с теплым, недопитым пивом. Его мозг лихорадочно работал. Нужно было срочно докладывать Длинноухому. Но как передать эту информацию, не навлекая на себя новую волну ярости? И как вообще можно провернуть это свидание под наблюдением врага, чтобы не подвергнуть Зулу опасности и в то же время убедить Гниду?
Он вышел на улицу, чувствуя на себе невидимые взгляды «паучков». Каждый его шаг теперь вел по краю пропасти. С одной стороны – бешеная ярость гоблина и ледяная месть его «ледышки». С другой – холодная жестокость Гриля и его людей. А посередине – он, Лоренцо, которому нужно было завтра устроить спектакль на выживание, где любая ошибка станет последней.
***
Вечер во дворе ангара был прохладным. Пыльные огни прожекторов выхватывали из темноты расчищенную площадку и две фигуры с тренировочными ножами в руках. Кривые Руки вращал свой нож в пальцах, привычным жестом, но взгляд его был пристальным, аналитическим.
Зула стояла напротив. Она держала нож правильно, как он учил. Ее стойка была вроде бы устойчивой. Но что-то было не так. Не было той дерзкой сосредоточенности, которая обычно зажигалась в ее глазах перед спаррингом. Вместо этого – настороженность. Слишком осторожная постановка ног. Взгляд, который следил не столько за его клинком, сколько за его лицом, ища… что? Угрозу? Подвох?
«Боится, – холодно констатировал про себя гоблин. – Боится не ножа. Боится меня. Боится повтора. Боится той потери контроля»
Он отогнал мысль о том, как ее ледяной клинок чуть не пронзил его, а его собственное лезвие рефлекторно оказалось у ее горла. Память об этом висела между ними невидимой, колючей стеной.
– Ну что, Ледышка, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, с легкой издевкой. – Освежим память? Покажи-ка мне базовую серию. Помнишь?
Она кивнула, не отрывая от него глаз, и начала движения. Технически – все верно. Руки работают, ноги скользят. Но в этом не было жизни. Не было агрессии, с которой она обычно бросалась в атаку, злясь на его подколы. Это было осторожное, оборонительное выполнение техники. Как будто она отрабатывала форму, а не готовилась к бою.
Он дал ей закончить, потом медленно подошел ближе.
– Неплохо. Формально. Но если бы я сейчас был тем уродом с переулка, – он сделал резкий выпад в сторону, не целясь в нее, просто чтобы проверить реакцию, – ты бы уже была на земле с перерезанным бедром. Ты держишь дистанцию как будто я зараженный. Ты ждешь, что я нападу. А в настоящей драке ждать – значит проиграть.
Она отступила на шаг, ее взгляд стал еще более настороженным.
– Я просто… стараюсь делать правильно.
– «Правильно» в нашем деле – это не про красоту движений, – отрезал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала легкая, но заметная хрипловатость раздражения. – Это про эффективность. А ты сейчас неэффективна. Ты скована.
Он сделал еще один шаг, и она инстинктивно отпрянула, подняв нож выше, в чисто оборонительную позицию.
Кривые Руки остановился. Он опустил свой нож, вздохнул. Этого нельзя было игнорировать.
– Ладно, хватит, – сказал он тише. – Брось нож.
Она послушалась, опустив тренировочный клинок. Он сделал то же самое. Прогрохотали две деревяшки о каменную плиту.
– Подойди сюда, – приказал он не мягко, но без прежней резкости.
Она медленно подошла, все еще глядя на него с недоверием.
– Ты боишься, что я снова на тебя наброшусь? – спросил он прямо, смотря ей в глаза. – Что снова будет как тогда? Лед, клинок у горла… весь этот цирк?
Она не ответила, просто опустила взгляд, что было ответом красноречивее любых слов.
– Слушай сюда, – он взял ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его прикосновение было твердым, но не грубым. – То, что случилось тогда… это был провал. Мой. Рика. Отчасти твой. Мы перегнули палку, хотели проверить тебя на прочность в нереальных условиях. Вышло криво. Опасно. И я… – он замялся, ему было сложно выдавливать эти слова, но это было необходимо, – …я чуть не сделал непоправимое. Рефлекс сработал. И это хреново. Это моя вина.
Он видел, как в ее глазах мелькнуло удивление. Он редко признавал свои ошибки так открыто.
– Но, Ледышка, если мы теперь будем ходить вокруг друг друга на цыпочках, боясь чихнуть, – его голос снова стал жестким, – то первый же реальный ублюдок, который на нас нападет, разорвет нас на части. Потому что драться – это доверять. Доверять партнеру, что он прикроет твою спину. И доверять себе, что ты не убьешь своего, когда адреналин ударит в голову.
Он отпустил ее подбородок и ткнул пальцем ей в то место, где под одеждой скрывался почти заживший шрам.
– Ты доказала, что можешь быть опасной. Для врагов. Теперь нужно научиться быть опасной контролируемо. И для этого тебе нужно перестать бояться меня. Здесь, на этой площадке. Я – не твой враг. Я – твой… самый противный и занудный тренер. Я буду орать, буду подлавливать, буду использовать грязные приемы. Но я никогда, слышишь, НИКОГДА не нанесу тебе реальный вред на тренировке. Даже если ты снова потеряешь контроль и попытаешься меня заморозить. Рик будет рядом. Он все остановит. Как тогда остановил.
Он замолчал, давая ей переварить его слова. Потом отступил на шаг и поднял свой тренировочный нож.
– Так что давай по новой. Но в этот раз – не как ученик и учитель. А как напарники, которые отрабатывают связку. Я атакую – ты парируешь и контратакуешь. Просто, без перегибов. И без страха. Договорились?
Зула смотрела на него, и постепенно, очень медленно, напряжение в ее плечах начало спадать. Страх в ее глазах не исчез полностью, но его оттеснила знакомая упрямая решимость. Она наклонилась, подняла свой нож.
– Договорились, – тихо сказала она, и в ее голосе появился первый за этот вечер намек на стальную нотку. – Только давай без подставки ножа к горлу в конце. А то у меня… неприятные ассоциации.
Кривые Руки усмехнулся, и это была его первая по-настоящему живая улыбка за весь вечер.
– Обещаю. Начнем с твоего любимого – с подсечки и удара в корпус. Готовься, Ледышка. Эпичный вечер только начинается.
И он пошел в атаку – не как маньяк, а как опытный боец, давая ей четкие, читаемые выпады, на которые она могла реагировать. И на этот раз, когда ее клинок встретил его с глухим стуком, в ее движении уже была не осторожность, а возвращающаяся уверенность. Шаг за шагом, удар за ударом, они разбирали завалы страха и недоверия, восстанавливая то, что было едва не разрушено. И гоблин, ловко парируя ее все более смелые контратаки, внутренне вздохнул с облегчением. Самое страшное было позади. Теперь – только вперед.
Спарринг набирал обороты. Деревянные клинки с глухим стуком встречались в быстрой, почти танцевальной последовательности. Зула, наконец-то раскрепостившись, парировала его выпад и тут же перешла в контратаку – низкий выпад в бедро, как он учил. Кривые Руки, с внутренним удовлетворением, отбил его и закрутил свою комбинацию, заставляя ее отступать, но уже не в панике, а с сосредоточенным расчетом.
Именно в этот момент краем глаза он уловил движение в тени у забора – едва заметный силуэт, подающий условный сигнал: два быстрых взмаха рукой. Паучок. И дело явно срочное.
Без малейшей паузы Кривые Руки резко сменил ритм. Вместо очередного выпада он сделал обманное движение ножом вверх, а свободной рукой молниеносно захватил Зулу за запястье, провернул его, и тренировочный нож выпал из ее пальцев. В тот же миг он подставил ногу, мягко опрокинув ее на спину, но не давая упасть, поймав за поясницу и плавно опустив на землю.
– Уф! – выдохнула она, больше от неожиданности, чем от боли. – Это что, новый прием?
– Эпичное завершение, – отозвался он, помогая ей подняться. Его голос был ровным, но в глазах уже появилась деловая собранность. – На сегодня хватит. Ты хорошо отработала. Иди, попей воды, отдохни. Скрипучий, наверное, уже кофе второй раз кипятит, ругается, что светим электричеством зря.
Она посмотрела на него с легким подозрением – тренировка оборвалась слишком резко. Но усталость и удовлетворение от проделанной работы взяли верх.
– Ладно. А завтра продолжим? Без этих… внезапных посадок на задницу?
– Обещаю только интересные и эпичные внезапности, – ухмыльнулся он, шлепая ее по плечу. – А теперь марш внутрь.
Она развернулась и заковыляла к двери ангара. Как только дверь закрылась за ней, тень у стены ожила. Паучок бесшумно подскочил к Кривые Руки.
– Длинноухий, – зашептал подросток, его глаза горели в темноте. – Следил за красавцем. Он встретился с Гнидой в «Гвозде». Говорили долго.
– Суть, – коротко бросил гоблин, его лицо стало каменным.
– Гнида не верит ему. Требует доказательств, что рыжая с ним и правда встречается. Хочет сам их увидеть вместе. Сказал, чтобы красавец вывел ее на публику. В нейтральные районы. На рынок у Старых Стен к лавкам у фонтана. Чтобы можно было подсмотреть.
В голове Кривые Руки мгновенно сложилась картина. Давление на Лоренцо усиливается. Гриль хочет вещественных доказательств.
– Понял, – кивнул гоблин. – Хорошая работа. Следующая их встреча?
– Через неделю. Тот же «Гвоздь».
– Отлично. Продолжай следить. И за самим Гнидой тоже. Запомни, где он бывает, с кем говорит. Все.
Паучок быстро кивнул и растворился в ночи так же бесшумно, как и появился.
Кривые Руки остался стоять один в прохладном вечернем воздухе. Он смотрел на тусклый свет из окон ангара. Мысли работали с холодной, хищной скоростью.
План начал вырисовываться. Опасный, дерзкий, но потенциально очень эффективный.
Дать согласие. Зула должна, с определенной долей скепсиса, но согласиться. Это укрепит положение Лоренцо в глазах Гниды.
Подготовить площадку. Нужно выбрать место. Где они будут контролировать каждый переулок, каждую крышу. Где будут расставлены свои люди. Рик – где-то рядом, но невидимый. Сам он, Кривые Руки, будет тенью, наблюдающей за наблюдателями. Паучки будут следить за Гнидой и его людьми.
Разыграть спектакль. Зуле нужно будет изобразить осторожный, но заинтересованный интерес. Не слишком открытый, но и не отстраненный. Лоренцо будет стараться произвести впечатление. А они будут следить за всеми, кто следит за ними.
Контролируемая угроза. Если Гнида попытается сделать что-то большее, чем просто наблюдение… если он захочет приблизиться, попробует похитить Зулу прямо при «свидании»… вот тогда и начнется настоящая игра. Они будут готовы. И это станет отличным поводом «спугнуть» Зулу и дать Лоренцо повод жаловаться Гниде на «чрезмерную бдительность гоблина», оправдывая дальнейшее затягивание.
Риск был. Огромный. Выводить Зулу на открытое место, зная, что за ней следят враги… Но и возможность была велика. Они могли бы контролировать нарратив, подкармливая Гриля ложной информацией, и одновременно нанести удар по его уверенности, показав, что даже на «нейтральной» территории они держат ситуацию под контролем.
Кривые Руки потер переносицу. Ему нужно будет все это обсудить со Скрипучим. И, что самое сложное, – убедить Зулу. Она должна будет сыграть свою роль безупречно. А еще она должна будет доверять ему, что он не допустит реальной опасности.
«Ледышка, – мысленно обратился он к ней, глядя на светящееся окно. – Приготовься. У нас с тобой скоро будет очень… эпичное свидание. И зрителей будет больше, чем ты думаешь.»
С твердым решением он направился к двери ангара. Сначала – ужин и разговор со стариком. А потом… потом предстоит непростой разговор с его рыжей, упрямой колдуньей, которую ему предстояло убедить стать приманкой в ловушке для их врагов. Но он знал ее. Она не откажется от возможности действовать. Особенно если это будет месть Грилю.
***
«Заезжий двор» тонул в удушающих сумерках. Лоренцо, проигравший Везунчику уже третью партию в карты подряд (на «последний носовой платок», «рассказ о самом унизительном провале» и «один ботинок»), сидел, уставившись в пустую кружку. Внутри плескалось что-то крепкое и отвратительное, купленное на его же деньги. Отчаяние, густое и липкое, как смола, заполняло его изнутри. Завтра утром придет гоблин. И снова придется смотреть в эти холодные, всевидящие глаза, оправдываться, пытаться врать, зная, что любая ложь будет раскрыта. Мысль об этом сводила желудок в тугой, болезненный узел.
– Ну-ну, не кисни, красавчик, – хрипло утешал его Везунчик, с удовольствием забирая его проигранный изящный носовой платок и сморкаясь в него с громким, довольным звуком. – У Длинноухого со всеми так. Сначала ломает, потом… ну, если повезет, собирает обратно. А если не повезет… – он многозначительно прищелкнул языком.
Лоренцо вздрогнул.
– Что… что значит «не повезет»?
Везунчик, довольный, что его аудитория вновь проявила интерес, откинулся на спинку стула.
– А вот был у нас один тип, похожий на тебя. Тоже из верхних, тоже думал, что умнее всех. Пытался Длинноухого в карты обыграть на щедроты. Наш ушастый проиграл. Нарочно, понятное дело.
– И что? – не удержался Лоренцо, хотя каждая клеточка тела кричала ему, чтобы он заткнул уши.
– А то! – Везунчик оживился. – Длинноухий долг отдал и целый год каждый вечер приходил к тому типу в опочивальню. Не делал ничего! Просто сидел в кресле в углу. Молча. Смотрел. Иногда точил нож. Или яблоко ел. Год. Через год тот тип сам пришел в ангар, на коленях дополз до Скрипучего и отдал Длинноухому вдвое больше, чем выиграл, только чтобы тот перестал приходить. Говорят, он потом вообще из города сбежал. Боялся, что тень от вилки на стене – это уши Длинноухого. – Везунчик залился своим хриплым, довольным смехом.
Лоренцо слушал, и его кровь стыла в жилах. Это была байка. Конечно, байка. Но в ней была та удушающая, психологическая жестокость, которая идеально соответствовала тому, что он чувствовал рядом с гоблином. Не угроза немедленной расправы, а это… это неспешное, неотвратимое давление. Всевидящее присутствие. Понимание, что ты никогда не будешь в безопасности, никогда не будешь один.
– Он… он так и делает? – прошептал Лоренцо, и его голос дрогнул. – Просто… наблюдает?
– А кто его знает? – философски протянул Везунчик, наливая себе еще. – Он же Длинноухий. У него свои методы. Кому-то нож под ребра, кому-то – год тишины в спальне. С тобой… – он оценивающе посмотрел на бледного красавца, – …даже не знаю. Ты хрупкий. Может, и ножа хватит. А может, решит, что с тобой интереснее поиграть подольше.
Слова Везунчика вонзились в сознание Лоренцо, как раскаленные иглы. «Интереснее поиграть». Он уже был игрушкой. И завтра утром хозяин игрушки снова придет, чтобы завести механизм, заставить его плясать под свою дудку. Лоренцо представил это: скрип двери, бесшумная походка, взгляд из-под капюшона… И снова придется выкладывать свои жалкие козыри, пытаться что-то выпросить, что-то скрыть, зная, что это бесполезно.
Он опустил голову на руки. Желание сбежать, напиться до беспамятства, сделать что угодно, лишь бы отсрочить этот момент, было почти физическим. Но бежать было некуда. Везунчик, его тюремщик-сокамерник, спал тут же. А за дверью, он был уверен, уже дежурили невидимые «паучки» гоблина.
– Эх, – вздохнул Везунчик, глядя на него с какой-то почти отеческой (и абсолютно лицемерной) жалостью. – Совет да любовь. Утром, когда придет, говори правду. Всю, как на духу. Может, и пронесет. А может, и нет. Но врать – точно себе дороже. Он это чует. Как гоблин-нюхач чувствует золото под землей.
Лоренцо не ответил. Он просто сидел, охваченный холодным, безрадостным ужасом перед наступающим утром, которое не сулило ничего, кроме новой порции унижений, страха и этого невыносимого, скрипучего голоса, который будет методично разбирать его на части. Он был в клетке. И его надзиратель приходил каждое утро не для того, чтобы покормить, а для того, чтобы медленно, с наслаждением, затягивать петлю на его шее.
***
Ангар погрузился в сонную тишину. Потухли основные огни, остались лишь тусклые дежурные лампы и синее сияние экранов у Треска. Зула лежала на их общей койке, укрывшись до подбородка, ее дыхание было ровным и глубоким. Казалось, она уже спит.
Кривые Руки подошел бесшумно, как тень. Он не стал сразу ложиться, а сел на край матраса, спиной к ней, глядя в полумрак ангара. Пора было начинать трудный разговор.
– Ледышка, – тихо позвал он. – Не спишь?
– М-м? Почти, – ее голос был сонным, но не спящим.
– Нужно поговорить. По делу.
Она тихо вздохнула, но не запротестовала. Он чувствовал, как она поворачивается на бок, чтобы смотреть на него.
– Слушаю.
Гоблин коротко, без прикрас, изложил суть: новый приказ Гниды, требование «доказательств», необходимость публичного свидания.
– Значит, он хочет спектакль, – медленно проговорила Зула, и сонливость мгновенно ушла из ее голоса, сменившись холодной ясностью. – Чтобы убедиться, что я клюнула на его красавчика. И ты хочешь его устроить.
– Да. Контролируемый. Мы выберем место. Я буду рядом, невидимый. Рик – на подстраховке. Паучки будут следить за Гнидой. А ты… тебе нужно будет сыграть роль.
– Какую? – спросила она, и в ее тоне был вызов.
Кривые Руки обернулся, чтобы посмотреть на нее. Ее глаза в полумраке блестели.
– Роль… очарованной простушки. Которая тает от внимания такого изысканного кавалера.
Зула молчала несколько секунд. Потом она медленно приподнялась, опираясь на локоть. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам.
– То есть, я должна изображать влюбленную идиотку, – констатировала она ровным голосом. – Хлопать ресницами вот так, – она преувеличенно заморгала, – и глупо хихикать на каждой его шутке… Вот так! – Она издала тонкий, искусственный смешок.
Потом ее рука молниеносно метнулась вперед. Она схватила Кривые Руки за запястье, ее пальцы сжались с неожиданной силой. И прежде чем он успел среагировать, она потянула его руку к себе и прижала его ладонь к своей груди, прямо над сердцем, чувствуя, как его костяшки пальцев впиваются в мягкую ткань ее футболки.
– И держать его за руку… вот так, – прошептала она, ее голос стал низким, томным.
Используя его же руку как точку опоры и рычаг, она плавно, но неотвратимо потянула его назад. Гоблин, застигнутый врасплох и не желавший сопротивляться с силой, чтобы не ушибить ее, потерял равновесие и упал на спину на койку. В следующее мгновение она оказалась над ним, опираясь коленями по бокам от его бедер, все еще прижимая его руку к своей груди.
Она наклонилась. Ее лицо оказалось в сантиметре от его. Ее рыжие пряди упали, создавая вокруг них шатер, пахнущий озоном и ею. Ее зеленые глаза смотрели прямо в его широкие, пораженные желтые зрачки. Ее губы были так близко, что он чувствовал ее теплое дыхание на своих губах.
– И томно смотреть ему в глаза… вот так, – продолжила она шепотом, и в этом шепоте была смесь дразнящей насмешки и чего-то темного, опасного. Она медленно провела кончиком носа по его щеке, чуть ниже глаза, ее губы скользнули так близко к уголку его рта, что он почувствовал их тепло. – И капризничать… и требовать вкусняшки… «Лоренцо, милый, купи мне то колечко!» или «Хочу ягодного мороженого с Верхнего рынка!»
Она замерла, ее губы почти касались его. Он мог видеть каждую ресницу, каждую веснушку на ее носу. Его тело напряглось, как тетива лука, но не от желания оттолкнуть. Совсем наоборот. Его разум, всегда ясный и расчетливый, внезапно погрузился в густой, пульсирующий туман. Единственное, что он мог осознавать – это тепло ее тела над ним, ее руку, прижимающую его ладонь к ее груди, где под его пальцами бешено стучало ее сердце (или это стучало его?), и этот невыносимо близкий, манящий изгиб ее губ.
– Я согласна, – наконец выдохнула она, и ее губы дрогнули в едва уловимой, торжествующей улыбке прямо у его рта. – Хочу насладиться выражением его лица. Но… – она отодвинулась на сантиметр, и это расстояние показалось ему пропастью, – …никаких поцелуев с ним не будет. Это мое условие.
И с этими словами она разжала свою хватку, с легкостью откатилась от него и упала обратно на свою подушку, укрываясь одеялом и поворачиваясь к нему спиной.
– Все, обсудили, – сказала она уже обычным, слегка хрипловатым от напряжения голосом. – Ложись спать. Если, конечно, сможешь.
Она закрыла глаза, изображая, что мгновенно засыпает.
Кривые Руки лежал неподвижно. Все его тело горело. В ушах стоял гул. Там, где ее губы почти коснулись его кожи, осталось жгучее, невыносимое пятно. Он чувствовал каждый нерв, каждую мышцу, и все они кричали об одном – о продолжении. О том, чтобы схватить ее, перевернуть и показать ей, кто на самом деле тут главный в этой игре. Чтобы ее насмешливый шепот превратился в совсем другой звук.
Но он не мог. Не здесь. Не сейчас. Не когда она только что сыграла на его же поле и выиграла, насмеявшись над его планом и над ним самим с убийственной, восхитительной эффективностью.
С тихим, сдавленным стоном он поднялся с койки. Его движения были скованными, неестественными. Он не посмотрел на ее якобы спящую спину. Прошел мимо, вышел через черный ход во внутренний дворик ангара.
Холодный ночной воздух обжег его разгоряченную кожу, но не принес облегчения. Он прислонился к холодной ржавой стене, запрокинул голову и закрыл глаза, пытаясь заглушить бешеный стук сердца в ушах и вытеснить из памяти ощущение ее тела, ее тепла, ее губы в миллиметре от его.
«Черт. Черт, черт, черт», – мысленно ругался он, но в этой ругани не было злости. Было отчаяние, восхищение и жгучее, неудовлетворенное желание.
Она выиграла этот раунд. Эпически. И теперь ему предстояло провести остаток ночи, пытаясь «остыть» под ледяным небом Пустоши, в то время как единственное тепло, которое он хотел чувствовать, осталось там, внутри, под одеялом, с довольной, хитрой улыбкой на спящем лице.
***
Глубокой ночью «Заезжий двор» был погребен под тяжелым, спертым молчанием, которое нарушал только раскатистый, неровный храп Везунчика. Лоренцо спал беспокойно, ворочаясь на жестком полу, кутаясь в свой плащ. Ему снились ледяные пальцы, скрипучий смех и чьи-то невидимые глаза.
Внезапно его выдернуло из полудремы острое, животное чувство – ощущение взгляда. Кто-то смотрел на него. Не спал, не дремал – именно смотрел, пристально и неотрывно.
Сердце Лоренцо забилось, как птица в клетке. Он медленно, с трудом разлепил веки.
Комната была погружена в темноту, лишь слабый свет с улицы падал через грязное окно, рисуя на полу бледные полосы. И в одном из этих пятен, в самом дальнем углу комнаты, прямо напротив его места на полу, сидела фигура.
На стуле, который днем стоял у стола, сидел Кривые Руки. Он не двигался, не шевелился. Сидел, откинувшись на спинку, и в полумраке были видны лишь контуры его капюшона и большие, неподвижные уши. В его руке, свесившейся с подлокотника, болталась знакомая фляга Везунчика. Гоблин поднес ее ко рту, отхлебнул, и тихий звук глотка прозвучал в тишине оглушительно громко.
В мозгу Лоренцо, еще затуманенном сном и страхом, с ужасающей ясностью всплыла байка, рассказанная Везунчиком всего несколько часов назад: «…просто сидел в кресле в углу. Молча. Смотрел. Иногда точил нож. Или яблоко ел. Год.»
«Нож… яблоко… фляга…» – мысль пронеслась, как молния. Это было начало. Начало того самого метода. Год молчаливого наблюдения. Год безумия.
Паника, дикая, неконтролируемая, поднялась из самого его нутра и вырвалась наружу срывающимся, пронзительным криком, который разорвал ночную тишину:
– А-А-А-АРГХ! НЕТ! НЕ НАДО! Я ВСЕ СКАЖУ! Я ВСЕ СДЕЛАЮ!
Он забился на полу, отползая к стене, зажимая голову руками, как будто мог спрятаться от этого немого взгляда. Его крик был таким громким и полным чистого ужаса, что даже Везунчик на кровати вздрогнул, перестал храпеть и, не открывая глаз, пробормотал:
– Че там… опять эпичный день, что ли?.. – и тут же снова засопел.
Кривые Руки в углу не пошевелился. Он медленно, снова отхлебнул из фляги. Потом, наконец, заговорил. Его голос был тихим, спокойным и от этого еще более леденящим.
– Успокойся, красавчик, – проскрипел он. – Я не за тобой. Я просто… мимо проходил. Думал.
Он поставил флягу на пол с тихим стуком.
– Но раз уж ты проснулся и так горазд на обещания… – гоблин наклонился вперед, и свет с улицы скользнул по нижней части его лица, высветив жесткую линию рта. – Расскажи-ка мне, как ты планируешь выполнить приказ Гниды? Как ты собираешься устроить это милое свидание с моей Ледышкой? И, что самое важное… что ты собираешься сказать ей, чтобы она согласилась выйти с тобой в свет?
Лоренцо, все еще трясясь, смотрел на него, понимая, что это не начало долгой пытки, а просто ночной визит. Но облегчение не пришло. Потому что вопросы гоблина были не менее страшны. Он начал лепетать, выкладывая свое прозрение о лавке у фонтана, о блестящих безделушках и печенье с предсказаниями, пытаясь представить это как «гениальный план по завоеванию доверия».
Кривые Руки слушал, не перебивая. И когда Лоренцо замолчал, выдохнувшись, гоблин тихо рассмеялся – сухим, безрадостным звуком.
– Лавка у фонтана… – повторил он. – Ну что ж, место неплохое. Людно. Открыто. Ублюдку Гниде будет удобно наблюдать. А у меня… мне удобно следить за ублюдком.
Он поднялся со стула. Его тень, огромная и искаженная, легла на Лоренцо.
– Ладно. Записывай. Завтра, ближе к вечеру, она придет к фонтану. Ты пригласишь её на прогулку. Вежливо. Скажешь, что слышал про ту самую лавку, что хочешь показать ей нечто удивительное. Будешь галантным. Идиотски галантным. Как учили в твоих салонах. Она… подумает и согласится.
– Она… согласится? – недоверчиво переспросил Лоренцо.
– Она согласится, – твердо подтвердил Кривые Руки. – Твоя задача – вести себя как положено влюбленному дурачку. Никаких лишних движений. Никаких попыток увести ее в сторону. Все должно быть на виду. Понял?
– Понял, – прошептал Лоренцо.
– Отлично. Тогда спи. Если, конечно, сможешь, – гоблин повторил фразу, которую сам услышал несколько часов назад, и в его голосе прозвучала легкая, язвительная нотка. – И не бойся. Я не буду сидеть тут каждую ночь. Пока что.
С этими словами он бесшумно вышел из комнаты, оставив Лоренцо одного с его страхами, храпом Везунчика и пустой флягой на полу.
***
Кривые Руки вернулся в ангар, и тишина внутри показалась ему оглушительной после его ночного визита. Воздух все еще казался заряженным ее насмешкой, ее теплом, тем почти-поцелуем, что жег его кожу. Он прошел мимо их койки, даже не взглянув на сонную фигуру под одеялом, и направился в дальний угол, прозванный «уголком для умирающих».
Там, среди хлама, старого снаряжения и вечного полумрака, стоял обшарпанный диван с просевшими пружинами. Рядом, в пыльном кресле, восседал молчаливый «сосед» – старый, полуразобранный скелет, подаренный когда-то Шепот. В этом месте была своя мрачная аура. На этом диване когда-то спала Зула, только что выкупленная Риком с арены, потерянная, напуганная и не доверявшая никому. И совсем недавно здесь же ей приснился кошмар, от которого его черные клинки, лежащие неподалеку, зазвенели в ножнах, почуяв ее страх и всплеск дикой магии.
Гоблин плюхнулся на диван, пыль облаком поднялась вокруг. Он откинул голову на спинку, уставившись в потолок, где висели паутины и ржавые трубы. Физическое желание, разожженное ее игрой, все еще тлело под кожей, но сейчас его оттесняло что-то другое, более сложное и неуютное.
Он закрыл глаза, и перед ним проплыли образы не из этой ночи. Образы из «Бархатных Лапок» мадам Иветты. Теплый, густой воздух, пропитанный дешевыми духами и потом. Грубый смех Везунчика, уже порядком поддавшего. Приветливые, уставшие улыбки девушек, для которых он был просто очередным клиентом – странным, но щедрым, если удавалось его разговорить. Он приходил туда за простым, понятным физическим утешением, за минутой забвения в объятиях женщины, которая не ждала от него ничего, кроме монет. И он получал то, что хотел. Быстро, эффективно, без последствий. Никаких сложностей. Никаких игр, где ставкой была его собственная невозмутимость. Никаких рыжих волос, пахнущих озоном, и зеленых глаз, бросающих ему вызов.
«Ни разу, – подумал он с горечью, – ни с одной из них я не испытывал того, что сейчас.»
Того, что заставляло его выбегать на холод, чтобы остыть. Того, что заставляло сердце колотиться не от адреналина в драке, а от простой близости. Того, что превращало его, хитрейшего и циничнейшего гоблина гильдии, в неуклюжего юнца, которого запросто положили на лопатки и дразнили до потери пульса.
Это было… неудобно. Опасно. Он привык все контролировать, особенно свои эмоции. А эта… эта Ледышка влезала под кожу, обходила все его защиты, находила щели в его броне из сарказма и расчета. Она видела его уязвимым – и не пользовалась этим, чтобы ударить. Она пользовалась этим, чтобы… играть. И эта игра была страшнее любой угрозы.
Он повернулся на бок, к скелету. Пустые глазницы смотрели на него с немым укором.
«Что, старина? – мысленно обратился он к костяку. – Тоже думаешь, что я веду себя как последний романтичный дурак?»
Скелет молчал. Молчал и ангар. Завтра спектакль. Завтра ей придется играть влюбленную дурочку с тем тряпичным красавцем. А ему – наблюдать издалека, сжимая кулаки в карманах, вынужденный доверять ее актерскому мастерству и ее умению держать дистанцию. Мысль о том, что Лоренцо будет держать ее за руку, говорить ей салонные гадости под маской комплиментов, заставляла в его гоблинской душе ворочаться что-то темное и примитивное. Но сдержать это что-то было необходимо. Ради дела. Ради гильдии. Ради… ее же безопасности.
Он тяжко вздохнул и уткнулся лицом в пыльную подушку дивана, пытаясь вытеснить из головы образ ее усмехающихся губ и заменить его тактическими схемами, картами города, списком слабых мест Гриля. Но даже сквозь эти деловые мысли пробивалось одно простое, неоспоримое чувство, которое он уже не мог отрицать: она была его. Не собственностью. Не активом. Его – в смысле его ответственности, его заботы, его… чего-то еще, для чего у гоблина не находилось слов. И любой, кто попробует посягнуть на это, даже в шутку, даже в рамках спектакля, заплатит за это самую высокую цену.
Кривые Руки проворочался так до самого рассвета, в пыльном «уголке для умирающих», а сон так и не пришел. Готовность к завтрашнему дню была тотальной, но покоя она не приносила. Только холодную, стальную решимость и это новое, непривычное, щемящее чувство где-то под ребрами, от которого не спасали ни расчеты, ни холодный воздух с крыши.