Глава 4. Эхо прошлого
Варвара Никитична кивнула, словно их ответ был предрешён. Без лишних слов она зажгла чёрную свечу от лампады в углу. Пламя было странным — не жёлтым, а синевато-фиолетовым, и оно почти не колыхалось, стояло ровным холодным столбиком.
— Руки, — приказала она. — Запястья рядом. Там, где нить.
Лиза и Артём медленно протянули руки к столу. Их пальцы почти соприкоснулись, и в тот же миг невидимая нить материализовалась, засветилась тусклым алым светом, соединяя их кожу.
Старуха быстрым, точным движением серебряной иглы проколола пламя свечи, а затем, прежде чем они успели отреагировать, коснулась горячим остриём самой нити ровно посередине, между их запястьями.
Мир не дрогнул. Он рассыпался.
Комната, полки, Варвара Никитична — всё растворилось в вихре запахов, звуков и чужих чувств. Лиза (но это была не совсем она) чувствовала на плечах тяжёлую шаль, слышала шелест шелкового платья. В носу щекотал запах мужского одеколона, табака и… страха. Сладковатого, приторного страха.
Она была Анастасией.
Перед ней, в полумраке богато обставленного будуара, стоял Ефим. Не старый, как она могла бы представить, а молодой, с горящими одержимостью глазами. Красивый, но красота его была колючей, опасной.
— Ты снова с ним говорила, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я видел, как ты улыбалась. Сказал же, Настя. Сказал — ты только моя.
Это была не любовь. Это было удушье. В сердце Анастасии (а значит, и в сердце Лизы) бились два чувства: безумное, всепоглощающее влечение к этому человеку и леденящий ужас от его взгляда. Красная нить на её запястье (она чувствовала её, физически ощущала!) была не символом судьбы. Она была горячей удавкой, передававшей каждый его всплеск ревности прямо в её кровь.
— Ефим, это был просто разговор о делах… — её собственный голос (голос Анастасии) звучал устало и покорно.
— Не лги мне! — он ударил кулаком по столику, и хрустальная ваза с цветками прыгнула, упала и разбилась с оглушительным звоном.
В тот же миг где-то внизу, в доме, раздался отчаянный крик, а потом топот ног и вопли: «Пожар! В конюшне пожар!»
Ефим побледнел. Анастасия закрыла лицо руками, чувствуя, как по её щекам катятся слёзы отчаяния и вины. Нить на запястье пылала, словно раскалённая проволока.
Артём был Ефимом.
Он чувствовал в груди адское пламя. Его любовь к женщине перед ним была как болезнь — она пожирала его изнутри, не оставляя места ни для разума, ни для жалости. Он видел, как она вздрагивает от его голоса, и это радовало и бесило одновременно. Значит, боится. Значит, его. Её красота была его собственностью, её улыбки должны принадлежать только ему. Красная нить тянулась от его запястья к её, пульсируя вместе с его бешеным пульсом. Когда он ударил по столу и увидел страх в её глазах, он на миг ощутил триумф. А потом пришёл запах гари.
Ужас, холодный и липкий, сковал его. Не за лошадей. За неё. За них. Это снова. Это из-за его гнева. Но заглушить этот гнев он не мог. Он был частью него, частью этой проклятой связи.
Видение сменилось. Теперь они стояли на краю леса, под проливным дождём. Анастасия (Лиза) пыталась вырвать руку из железной хватки Ефима (Артёма).
— Отпусти меня! Ты видишь, что происходит! Из-за нас гибнут люди! Мы — болезнь!
— Ты никуда не уйдёшь! — его голос сорвался на крик. — Мы связаны навек! Ты обречена быть со мной, даже в аду!
Он потянул её к себе, и в этот миг рядом с ними, под порывом ветра и тяжестью дождя, с треском рухнула старая сосна, едва не раздавив их обоих. Они стояли, смотря друг на друга, промокшие, несчастные, связанные этим алым проклятием, которое притягивало несчастья как магнит.
Картина рассыпалась на сотни осколков: ссора в карете — и сломанная ось, выбросившая экипаж в кювет (они отделались ушибами, кучер погиб). Шёпот в пустой церкви — и упавшая с потолка люстра. Каждый их эмоциональный всплеск, каждая попытка сблизиться или отдалиться оборачивалась катастрофой для окружающих. Нить питалась их болью и множила её в мире.
Последнее видение было тихим и страшным. Та же комната, что и вначале. Анастасия стояла у окна, её лицо было безжизненной маской. Ефим смотрел на её спину, и в его глазах горела уже не любовь, а ненависть. Ненависть к ней, к себе, к этой нити.
— Вечность в аду… — прошептал он. — Нет. Лучше конец.
И он шагнул вперёд.
Лиза и Артём вздрогнули и отшатнулись друг от друга, как от раскалённого железа. Они снова сидели в сторожке Варвары Никитичны. По их лицам текли слёзы — чужие и свои одновременно. Грудь вздымалась от тяжёлых, прерывистых вздохов. Физическая тошнота подкатывала к горлу от пережитого ужаса и отчаяния.
— Теперь вы понимаете, — негромко сказала старуха, туша чёрную свечу. — Это не романтика. Это тюрьма для двоих, где стены строятся из несчастий других. Вы повторяете их путь. Ссора в кафе — разбитая посуда, пострадавшая девушка. Ваша встреча у порога — отключившийся свет. Это только начало. Чем сильнее станут чувства, тем разрушительнее будут последствия.
Артём сидел, сгорбившись, уставившись в пол. В его глазах бушевала буря — ужас от увиденного и яростное отрицание.
— Нет, — прохрипел он. — Я не он. Я не позволю…
— Но ты уже позволяешь, — холодно парировала Варвара Никитична. — Ты уже боишься. Боишься её. Боишься того, что можешь ей сделать. И эта боязнь — топливо для проклятия. Так же, как и её страх перед тобой.
Лиза вытерла лицо. Внутри всё горело. Сострадание к той несчастной женщине смешалось с животным страхом за себя. Но было в этом пережитом кошмаре и что-то ещё… понимание.
— Они… они не пытались бороться со страхом, — тихо сказала она. — Они только подпитывали его. Он — ревностью, она — покорностью и ужасом.
Старуха кивнула, и в её взгляде мелькнуло нечто похожее на одобрение.
— Умница. Первое, что видит большинство — только цепь. И начинают или тянуть её на себя, или рвать что есть силы, раня себя и других. Сила проклятия — в вашей вере в него. В вашем ожидании беды.
Артём поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Лизы. И в этот раз в нём не было ни той первоначальной настороженности, ни отчаяния из видений. Была усталость, да. Была тень того, что они только что пережили. Но была и какая-то новая, трезвая решимость.
— Что нам делать? — спросил он, и вопрос был обращён уже не только к старухе, но и к Лиза.
Варвара Никитична медленно убрала ларец с ужасным узлом обратно на полку.
— Учиться. Учиться чувствовать не только свою боль, но и боль другого, не давая ей поглотить себя. Учиться отличать настоящие чувства от тех, что нашептывает проклятие. Это как ходить по лезвию. Один неверный шаг — и кровь. Ваша. И тех, кто рядом.
Она повернулась к ним, сложив руки на груди.
— А для начала — вам нужно провести вместе ровно сутки. Не расставаясь более чем на сто шагов. Без ссор. Без попыток разорвать нить. Просто быть рядом. И наблюдать. За миром. И за собой. Это будет вашим первым испытанием. Выдержите — сможете пойти дальше. Нет… — она пожала плечами. — Тогда проклятие получит вас, и я буду ждать следующую пару у своей витрины.
«Сутки. Вместе». Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Они снова посмотрели друг на друга. Красная нить, всё ещё видимая в полумраке комнаты, казалась теперь не просто цепью, а живым, дышащим существом, ожидающим их следующего шага. Шага навстречу друг другу — или в пропасть.