Тишина после похорон — особая. Она не пустая, а густая, тяжелая, будто воздух в квартире превратился в сироп. Лена сидела на краю детской кровати и не могла заплакать. Слезы, казалось, остались там, в крематории, испарились вместе с дымом из трубы. От мысли этой стало физически тошно. Она вдохнула, и в нос снова ударил едкий запах больничного антисептика. Он въелся в кожу за последние недели дежурств у постели Миши и теперь не выветривался, напоминая о конце.
Пять лет. Пять лет, как Кирилл перестал быть просто «сыном», а стал «их сыном». Миша сказал тогда: «Какая разница, чья кровь? Ты моя, он мой. Все». Они не стали затевать официальное усыновление. Зачем? Они же семья. Теперь эта «семья» лежала в урне на верхней полке шкафа, а Лена с ужасом понимала, что не знает, как жить дальше. Как наполнять этот дом звуками, когда единственный звук — тиканье часов на кухне.
Кирилл, притихший за последние дни, осторожно складывал в коробку пластикового робота. Подарок отчима. «Папа Миша собрал», — сказал он тихо, не глядя на мать.
— Молодец, собери все игрушки, — голос Лены прозвучал хрипло, будто она долго не говорила.
И тут тишину разрезал звонок в дверь. Резкий, длинный, настойчивый. Не один короткий «тук», а именно звонок, который держали несколько секунд. Лена вздрогнула. Кто? Родственники разъехались, друзья обещали дать время прийти в себя.
Звонок повторился. И еще раз. Семь раз подряд, без пауз. Сердце начало бешено колотиться где-то в горле. Кирилл испуганно посмотрел на дверь.
— Мама…
— Ничего, сынок, — Лена поднялась, ноги были ватными. Она потянула за ручку.
На пороге стояла Валентина Петровна. Не в черном траурном платье, как сегодня утром, а в своем обычном клетчатом пальто и берете. Лицо было не опухшим от слез, а собранным, даже жестким. В одной руке — большая сумка-тележка, в другой — ключ-«лимонка», который она тут же сунула в карман.
— Что стоишь? Пусти, — свекровь, не дожидаясь приглашения, переступила порог. Тележка грохнула о дверной косяк.
— Мама… Валентина Петровна… что вы?..
— Что «что»? — женщина оглядела прихожую взглядом ревизора. — Сына нет. Мать не оставишь одну в той конуре. Я переехала к вам. Буду жить здесь.
Она сказала это так просто, будто сообщала, что принесла с рынка курицу. Скинула пальто прямо на вешалку Лены поверх ее куртки, прошлепала тапочками по коридору.
— Но… как переехали? Почему сразу? — Лена бежала за ней, чувствуя себя чужой в собственной квартире.
— А чего ждать? Завтра, послезавтра? Чтобы ты тут одна с головой чего натворила? Квартира-то Мишина. Надо присмотреть.
— Наша квартира, — тихо, но твердо поправила Лена. — Мы ее вместе покупали.
Валентина Петровна обернулась. Ее взгляд скользнул по Лене, как по пустому месту.
— Мишин вклад был решающим. Без его зарплаты тебе бы только балкон купить. Так что не умничай. Где моя комната?
— Какая комната? У нас две комнаты. Одна наша с Мишей… моя. Вторая — Кирилла.
— Вот в Мишину и пройду. Моя теперь.
Свекровь уже толкала дверь в спальню. Лена замерла на пороге. Валентина Петровна поставила сумку посреди комнаты, окинула взглядом кровать, тумбочку с их общей фотографией, Мишины часы на полке. Вздохнула.
— Убери это все. Фотографии особенно. Чтобы душу не бередили. Я свои иконы поставлю.
Лена не успела ничего ответить. Сзади раздался тихий голосок.
— Бабуля?
Кирилл стоял в коридоре, сжимая в руках того самого робота. Он смотрел на бабушку с робкой надеждой, ищущей утешения в знакомом лице.
Валентина Петровна посмотрела на него. Не на внука, а на ребенка. Ее взгляд был холодным, оценивающим.
— Здравствуй, Кирюша. Иди, не мешайся под ногами, взрослые разговаривают.
Она отвернулась и начала расстегивать молок на сумке. Кирилл потупил взгляд. Лена увидела, как дрогнула его нижняя губа. В тот миг в ее онемевшем от горя сердце что-то щелкнуло. Первая, еще не осознанная тревога. Но она была заглушена усталостью и беспомощностью.
— Ладно, — прошептала Лена. — Сегодня переночуете. А там посмотрим.
— Не «посмотрим», а будем жить, — поправила ее свекровь, доставая из сумки сложенную в целлофане подушку. — И ты смотри, ребенка воспитай как следует. А то вырастет… не пойми кто.
Фраза повисла в воздухе. Не прямая угроза, но что-то колкое, недоброе. Лена обняла Кирилла, прижала к себе. Она смотрела, как Валентина Петровна хозяйственно устраивается в комнате, где еще пахло Мишей, и понимала, что похороны кончились. Началось что-то другое. Что-то медленное и липкое, как эта тишина, которая уже не была мирной. Она была звенящей.
Неделя пролетела в каком-то туманном кошмаре, где реальностью управляли чужие правила. Валентина Петровна не просто поселилась в спальне — она методично аннексировала квартиру, квадратный метр за квадратным метром.
Утро начиналось не с тишины, а со стука кастрюль на кухне. Ровно в семь. Свекровь готовила завтрак, но не для всех. Для себя. На столе появлялась овсяная каша на воде, два бутерброда с сыром и чай в ее личной кружке с надписью «Самой лучшей маме». Лена, выйдя из комнаты с Кириллом, заставал этот аккуратный набор.
— Доброе утро, — робко говорила Лена.
— Утро, — бурчала в ответ Валентина Петровна, не отрываясь от газеты. — Каша в кастрюле. Можешь разогреть. Только смотри, не прижги. Плита новая, Миша хорошую поставил.
Кирилл тянулся к бутерброду.
— Бабуля, а мне можно?
— Свои бутерброды делай, — отрезала свекровь. — Приучайся к самостоятельности. И молока много не лей, оно сейчас дорогое.
Лена сжимала зубы, молча вела сына обратно в комнату, чтобы сделать ему какао и бутерброд с вареньем. Ее кухня перестала быть ее территорией. Каждый шкафчик, каждая полка теперь подвергались ревизии. Как-то вечером Лена не нашла свою любимую кружку, подаренную Мишей.
— А где моя синяя кружка?
— Убрала, — с дивана, не отрываясь от телесериала, ответила Валентина Петровна. — Уродливая. Да и скол на ручке был. Выкинула.
— Выкинули? Но это же подарок…
— Подарки дарила я. А эта ерунда. Нечего хлам копить.
В груди у Лены все сжалось в комок обиды и бессилия. Она не могла даже оплакать эту маленькую потерю — это выглядело бы смешно. Но это была не просто кружка. Это была еще одна ниточка, связывающая ее с прошлым, с теплом. И свекровь методично обрезала эти ниточки одну за другой.
Контроль распространялся и на финансы. В пятницу Лена принесла из супермаркета пакет с продуктами. Валентина Петровна встретила ее в прихожей.
— Что купила? Покажи чек.
— Зачем вам чек?
— Чтобы знать, на что деньги тратятся. Мишины деньги. Пенсию свою ты не получаешь, с работы уволилась. Значит, сидишь на том, что он оставил. Это теперь общее.
Лена, покраснев от унижения, сунула ей в руки смятый чек. Свекровь пробежала по нему глазами.
— Йогурт питьевой… Кириллу? Зачем ему этот химический? Творог обычный полезнее. Виноград… Зимой! Золотой виноград! Да ты что, с ума сошла? На какие шиши? И что это? — ее палец уперся в строчку.
— Крем для лица. У меня закончился.
— Крем, — Валентина Петровна произнесла это слово с ледяным презрением. — Муж только умер, а она уже о красоте думает. Чтобы нового искать, да? Ишь ты. Нет, это я тебе не разрешаю. Завтра сходишь, сдашь обратно. Или в магазин, где можно без чека. Деньги вернешь в общую кассу.
— Это мои личные деньги! С моей карты!
— А на твоей карте откуда деньги? С Мишиной работы. Он на себя мало что тратил, все в семью. Так что это семейные деньги. И я, как мать и как старшая женщина в доме, буду следить, чтобы они проматывались на ерунду.
Лена, дрожа от ярости и стыда, схватила пакет и убежала в комнату к Кириллу. Она слышала, как за дверью свекровь говорила по телефону: «Да, невестка… ничего, справлюсь… Разумеется, все под контролем, не дам растащить».
Апофеозом стал вечер пятницы. Лена, уложив Кирилла, вышла в гостиную, чтобы наконец-то на минуту присесть в тишине. И обомлела.
На центральной полке стеллажа, где всегда стояла их с Мишей лучшая фотография — они смеющиеся, в Ялте, обнявшись, — теперь красовалась большая вышитая икона Казанской Божьей Матери. Фотографии не было вообще.
— Где… где наша фотография? — голос у Лены предательски задрожал.
Валентина Петровна вошла из кухни, вытирая руки об фартук.
— Убрала. Говорила же — чтобы душу не тревожить. Смотришь на нее, ревешь, истерики закатываешь. Ни к чему. Лучше помолиться.
— Вы не имели права! Верните ее сейчас же! — впервые за неделю Лена повысила голос. Внутри все горело.
— Не кричи. Ребенка разбудишь. И какие у тебя права-то тут особые? — свекровь подошла ближе, ее глаза сузились. — Квартира Мишина. Вещи Мишины. Фотография — тоже его. Я его мать. Я решаю, что с его памятью делать. А ты здесь… так, временно.
— Я его жена! Мы любили друг друга! — из глаз Лены хлынули, наконец, слезы — горькие, ядовитые.
— Жена, — фыркнула Валентина Петровна. — Формальность. Брак короткий был. А ребенок-то у тебя… неясно какой. От кого. Так что не делай из себя скорбящую вдову. Место свое знай.
Эти слова прозвучали как пощечина. Прямой, циничный удар по самому больному. Лена отшатнулась, словно физически получив удар. Она не могла вымолвить ни слова. Повернулась и, спотыкаясь, побежала в ванную, чтобы захлебнуться слезами под шум воды.
Через тонкую стенку доносилось бормотание телевизора и довольное покашливание свекрови. А еще — приглушенное дыхание за входной дверью. Соседка Алла Сергеевна, вечная обладательница слуховой трубы в виде стаканчика к стене, уже собирала новый урожай сплетен.
Позже, ночью, Лена, с красными опухшими глазами, позвонила своей матери.
— Мам, она выбросила нашу фотографию. Она говорит, что я тут временно. Что Кирилл «неясно кто»…
Голос в трубке вздохнул устало.
— Доченька, она же мать. Она горюет. Потеряла единственного сына. Ей, наверное, кажется, что ты отнимешь у нее последнее — его память, его дом. Терпи. Потерпи немного. Она остынет. Ты теперь одна с ребенком, квартиру нужно удержать любой ценой. Не ссорься. Сделай вид, что подчиняешься. Это твоя крепость.
— Но это невыносимо…
— Жизнь вообще редко бывает выносимой, — перебила ее мать. — Терпи. Ради Кирилла.
Лена опустила телефон. Крепость. Ее крепость превращалась в тюрьму, где надзирателем была женщина, смотревшая на ее сына как на чужака. А приказ был простой: «Терпи». Она прижалась лбом к прохладному стеклу окна и смотрела на темные окна напротив. Где-то там были другие жизни, другие семьи. А здесь, в этой тишине, пахнущей теперь нафталином и ладаном, шла тихая, беспощадная война за территорию. И первая линия обороны была уже почти прорвана.
Тишина после той ночной ссоры была особой. Не мирной, а зловещей, как затишье перед бурей. Валентина Петровь перестала открыто нападать, но ее присутствие ощущалось в каждом сантиметре квартиры. Она наблюдала. Молча, исподволь. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил по Лене и Кириллу за завтраком, провожал их до двери в детскую, задерживался на их общих вещах.
Лена пыталась жить по совету матери: терпеть, делать вид, что подчиняется. Она убрала все личные вещи Миши из общих зон в свою комнату, словно стыдясь их. Свекровь одобрительно кивала, видя в этом капитуляцию. Но каждый такой кивок был ножом по душе.
Однажды днем, когда Кирилл спал после садика, а Лена пыталась разобрать старые бумаги в комоде, в комнату без стука вошла Валентина Петровь. В руках у нее была папка с надписью «Документы», которую Лена помнила с самого переезда. Миша складывал туда все важное.
— Что вам нужно? — спросила Лена, внутренне сжимаясь.
— Ищу квитанцию за квартиру за прошлый год. Миша просил сохранить для отчетности, — ответила свекровь, уже листая бумаги. Ее движения были быстрыми, целенаправленными. Она не искала, она просматривала.
Лена хотела возразить, что сама найдет, но слова застряли в горле. Она сидела и смотрела, как чужие пальцы перебирают их с Мишей жизнь, аккуратно разложенную по файлам: договор купли-продажи квартиры, страховки, гарантии на технику.
И вот рука Валентины Петровны замерла. Она вынула из файла не квитанцию, а лист формата А4, сложенный вчетверо. Развернула. Лена узнала его даже с расстояния. Это была копия свидетельства о рождении Кирилла. Та самая, которую они с Мишей делали для оформления материнского капитала. В левом верхнем углу виднелась пометка шариковой ручкой: «Копия. МФЦ».
Свекровь не стала ее прятать. Напротив, она медленно, подчеркнуто внимательно прочла документ, будто видя его впервые. Ее взгляд задержался на графе «Отец». Там было написано: «Михеев Михаил Сергеевич». Лена видела, как легкая, почти торжествующая улыбка тронула уголки губ свекрови. Та сложила лист обратно и, не говоря ни слова, сунула его не в папку, а в карман своего халата.
— Кажется, не здесь, — сухо произнесла она и вышла из комнаты.
Сердце у Лены упало. Это была не случайность. Это был выстрел пристрелочный. И она поняла, куда целится противник.
На следующий день развязка наступила. Валентина Петровна была неестественно оживлена. Она с утра нарядилась в свое лучшее платье, сделала укладку. После обеода она устроилась в гостиной, на диване, рядом с телефоном на тумбочке. Лена мыла посуду на кухне, открытая дверь позволяла все слышать.
Раздался звонок. Валентина Петровна взяла трубку, и ее голос зазвучал громко, радостно, явно для посторонних ушей.
— Оля, здравствуй! Да, конечно, помню, как же! Ты же у нас юрист теперь, да? Умница. Как раз к тебе вопрос, чисто профессиональный, для ясности.
Лена замерла с тарелкой в руках. Вода продолжала течь из крана, но она ее не слышала.
— Представь ситуацию, — продолжала свекровь сладким, наставительным тоном. — Умирает мужчина. Остается квартира, купленная в браке. Но вот незадача: ребенок, который живет с его вдовой, рожден не от него. То есть, в браке, да, но… не его. Ну, ты понимаешь.
Лена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась к мойке, чтобы не упасть.
— Да, да, именно так, — кивала Валентина Петровна в такт словам собеседницы. — А в свидетельстве о рождении он записан как отец. Просто записан, понимаешь? Не усыновлял официально. Так, по-житейски… Ну, с жиру бесились, называли папой… А юридически-то?
Она сделала театральную паузу, наслаждаясь эффектом. Лена закрыла глаза.
— Ага… — протянула свекровь. — То есть, если отцовство не установлено через суд и не было официального усыновления, то с точки зрения закона этот ребенок… да, именно, наследником не является? То есть он не имеет права на долю в этой квартире? Только вдова и… мать умершего, да?
Каждое слово било по Лене, как молоток. Она слышала, как с другой стороны трубки что-то говорят, а Валентина Петровна деловито поддакивает: «Понятно… Ясно… Значит, только если отец его признал через загс сразу после рождения? А если просто вписан?.. Ага, это ничего не значит, если он знал, что не его. Ну да, факт обмана…»
Лена не помнила, как закончился разговор. В ушах стоял звон. Она открыла глаза и увидела отражение в темном стекле окна над раковиной: бледное, искаженное страхом лицо. Ее тайна, ее боль, ее разговор с Мишей в роддоме — все это было вытащено на свет, обезображено и превращено в юридическое оружие.
«Миша, — тогда сказала она ему, держа на руках крошечного Кирилла. — Ты уверен? Тебя будут осуждать, шептаться…»
Он взял ее за подбородок, его глаза были спокойными и твердыми. «Слушай меня. Какая разница, чья кровь? Ты — моя жена. Он — твой сын. Значит, и мой тоже. Мы напишем мое имя в свидетельстве. Это все, что нужно. Все эти бумаги, суды — ерунда. Мы же семья».
Эта «ерунда» теперь нависла над ней дамокловым мечом. Их «житейское» решение, их вера в то, что любовь сильнее бумажек, оказалась ахиллесовой пятой.
Из гостиной раздались шаги. Валентина Петровна прошла на кухню, поставить чайник. Она посмотрела на Лену, стоящую неподвижно у раковины. В ее взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Было холодное, безразличное превосходство охотника, который выследил добычу и теперь знает, как ее взять.
— Чай будешь? — спросила она буднично.
Лена молчала.
— Я тебе сказала, — тихо, но отчетливо произнесла свекровь, включая чайник. — Место свое знай.
Она вышла. Лена осталась одна под монотонный шум льющейся воды. Ее руки дрожали. Она думала о Кирилле. О его праве называть это место домом. О его будущем, которое теперь зависело не от любви его отчима, а от строчки в законе и от злой воли старухи в соседней комнате.
Телефон в ее кармане завибрировал. Незнакомый номер. Дрожащими пальцами она ответила.
— Алло? — прошептала она.
— Лена? Это Алла Сергеевна, соседка снизу, — прозвучал в трубке неожиданно теплый, сочувствующий голос. — Извини, что беспокою… Я, кажется, кое-что слышала через вентиляцию. Мне нужно с тобой поговорить. Только не у себя, встретимся у подъезда, когда твоя… когда она уснет?
На следующий день после разговора с Аллой Сергеевной в квартире воцарилась зловещая тишина. Валентина Петровна вела себя подчеркнуто нормально, даже отстраненно. Она не затевала разговоров, не комментировала действия Лены. Эта тишина была страшнее крика — она чувствовалась как затягивающаяся петля. Лена, встретившись украдкой с соседкой у мусорных баков, получила от нее лишь короткий совет и ободряющее пожатие руки: «Держись, родная. Записывай все. Каждое слово». Но что записывать, если противник молчал?
Вечером в пятницу тишина лопнула. Ровно в семь, как по команде, раздался звонок в дверь. Не один, а несколько подряд. Валентина Петровна, будто ждавшая этого, быстро направилась к входной двери, поправив на ходу воротник блузки.
— Открой, Лена, гости пришли, — бросила она через плечо, и в ее голосе снова зазвучали властные, почти торжественные ноты.
Сердце у Лены екнуло. Она подошла и увидела в дверном проеме двоих: тетю Миши, Людмилу Павловну, сухую, поджарую женщину с вечно недовольным выражением лица, и ее сына, двоюродного брата Миши, Сергея. Сергей вошел, неуклюже переставляя ноги в грязных ботинках, и оглядел прихожую оценивающим взглядом.
— Проходите, проходите, родные, — радушно заговорила Валентина Петровна, принимая у Людмилы Павловны бумажный пакет с пирогом. — Как раз к ужину.
— А мы недолго, Валь, — сказала тетя, целуя свекровь в щеку и бросая на Лену быстрый, холодный взгляд. — Просто навестить. Посмотреть, как ты тут.
— Заходите в зал, садитесь, — продолжала хозяйничать Валентина Петровна, уводя гостей в гостиную. — Лена, поставь чайник, достань хороший сервиз. И позови ребенка, пусть поздоровается с родней.
Все происходило слишком быстро. Лена, чувствуя себя не хозяйкой, а прислугой на собственном приеме, машинально пошла на кухню. Ее руки дрожали, когда она ставила на поднос чашки. Что-то затевалось. Она знала.
Когда она зашла с подносом в гостиную, все уже сидели. Валентина Петровна — в кресле, как на троне. Людмила Павловна и Сергей — на диване. Место для Лены предусмотрено не было. Она поставила поднос на стол и присела на краешек пуфа.
— Кирюша, иди сюда, — позвала свекровь.
Кирилл, выглянувший из-за двери своей комнаты, робко подошел. Он чувствовал напряженную атмосферу и прижался к ноге матери.
— Поздоровайся с тетей Людой и дядей Сережей.
— Здравствуйте, — прошептал мальчик.
— Здравствуй, здравствуй, — отозвалась Людмила Павловна без тени теплоты. Сергей лишь кивнул.
Наступила неловкая пауза, которую прервала Валентина Петровна. Она вздохнула, положила руки на колени, и ее лицо приняло скорбное, полное неподдельного страдания выражение.
— Ну что, родные мои… Собрались мы здесь не просто так. Дело у нас тяжелое, семейное. Больное. После смерти моего Мишеньки…
Она сделала паузу, чтобы дать словам проникнуть в сознание. Лена похолодела.
— …осталась неразбериха. И я, как мать, обязана разобраться. Ради его памяти. Квартира эта — последнее, что от него осталось. Кровное. Он ее зарабатывал, обустраивал. И я не могу допустить, чтобы ее заполонили чужие люди.
— Какие чужие? — вырвалось у Лены, голос прозвучал сдавленно. — Мы с Кириллом — его семья.
— Семья? — Валентина Петровна медленно повернула к ней голову, и в ее глазах вспыхнул ледяной огонь. — Ты — временная женщина, которую он, по доброте душевной, пригрел. А ребенок… — ее взгляд упал на Кирилла, притихшего у материнских колен, — …ребенок-то твой неродной ему. Совсем. Чужой.
В комнате повисла гробовая тишина. Людмила Павловна смотрела в пол, Сергей — на свои руки. Они знали. Они были в курсе. Их пригласили не как гостей, а как свидетелей.
— Что вы говорите… — прошептала Лена, чувствуя, как по спине ползут мурашки. — Он его отцом считал! Он любил его!
— Считал? Любил? — свекровь язвительно усмехнулась. — Это в кино показывают. А по закону что? По закону он — не наследник. Посторонний человек в квартире моего сына. И я, во имя справедливости и чтобы память Миши не попирали, требую порядок навести.
Она поднялась с кресла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, и ее фигура вдруг показалась Лене огромной и угрожающей.
— Внук мне неродной! — четко, раздельно, громко произнесла она, тыча пальцем в сторону Кирилла. Мальчик вздрогнул и крепче ухватился за мамину ногу. — И места ему здесь нет! Проваливай из нашей квартиры. Собирай своего выродка и съезжайте. Ищите, где хотите. Это не ваш дом.
Слова, как удары бича, хлестали по Лене. «Выродка». Она смотрела на искаженное злобой лицо свекрови, на потупленные взгляды родственников, и мир вокруг поплыл. Это был уже не намек, не подколка. Это был ультиматум. Объявление войны при свидетелях.
— Вы с ума сошли! — крикнула Лена, тоже вскакивая. Слезы горечи и ярости застилали ей глаза. — Это мой дом! Наш с Мишей дом! Он купил его для нас!
— На Мишины деньги! — парировала свекровь. — А твоих там — копейки! Половина квартиры — его. И эта половина теперь моя! И я не хочу делить ее с тобой и твоим… — она снова презрительно скривила губы, не договаривая.
— Тетя Валь права, — неожиданно вступил Сергей, не глядя на Лену. — Имущество должно остаться в семье. В крови. А тут… неясно что.
— Миша-то, бедный, может, и не знал ничего, — вздохнула Людмила Павловна, наконец поднимая глаза. В них читалось не сочувствие, а скорее брезгливое любопытство. — Обманули мужчину, вот что я думаю.
Этого Лена уже не выдержала. Вся боль, весь страх, все унижения последних недель вырвались наружу единым воплем.
— Вон! Вон отсюда все! — закричала она, трясясь всем телом. — Это мой дом! И сын мой здесь будет жить! Миша любил его! Вы все знали! Как вы можете?!
Ее крик, полный отчаяния и беспомощной ярости, разрезал воздух. И в этот момент раздался тихий, всхлипывающий звук.
Все обернулись. Кирилл стоял посреди комнаты, маленький и потерянный. Большие синие глаза были полны слез, которые текли по щекам молча, безудержно. Он смотрел то на кричащую бабушку, то на плачущую мать, то на незнакомых взрослых с жесткими лицами. И вдруг он громко, надрывно зарыдал.
— Ма-а-ма!.. Бабуля плохая! Я не хочу! Я не чужой! — он бросился к Лене, обхватив ее ноги, и его тело сотрясали рыдания.
Этот детский плач, чистый и беззащитный, на секунду остудил пыл даже Валентины Петровны. Она нахмурилась, с неприязнью глядя на рыдающего ребенка. Людмила Павловна заерзала на диване. Сергей откашлялся.
Лена опустилась на колени, крепко, до боли, обняла сына, прижала его голову к плечу. Она целовала его волосы, шепча сквозь собственные слезы: «Ты мой родной, ты мой самый родной, все хорошо…» Но ничего не было хорошо. В этом была чудовищная ясность.
Она подняла голову и встретилась взглядом со свекровью. И в этот миг что-то в ней переломилось. Слезы еще текли, но внутри, в самой глубине, где раньше было только горе и страх, вспыхнула холодная, острая точка. Точка ярости. Не истеричной, а спокойной и решительной.
— Вам не стыдно? — тихо, но так, что было слышно каждое слово, спросила она, глядя на всех троих. — Пришли в дом, где недавно похоронили человека. Напугали ребенка. Ради чего? Ради квадратных метров?
— Ради справедливости, — холодно ответила Валентина Петровна, оправляясь от минутной неловкости. — Я сказала, что должна. Решение за тобой. Либо ты уходишь по-хорошему, и мы как-нибудь договоримся о деньгах за твою мнимую долю. Либо я обращаюсь в суд. И тогда тебе ничего не достанется, и ребенка твоего вышвырнут на улицу вонючую, как щенка. Подумай.
Она повернулась к гостям.
— Ну, родные, пойдемте на кухню, чай пить. Здесь теперь нечего смотреть.
Лена осталась сидеть на полу в опустевшей гостиной, качая на руках затихшего, но все еще всхлипывающего Кирилла. Из кухни доносились приглушенные голоса, звон чашек. Она смотрела в темное окно, в котором отражались ее с сыном силуэты — два одиноких островка в море чужой враждебности.
«Терпеть кончилось, — пронеслось в ее голове. — Это война». И она впервые за все это время подумала не о том, как пережить, а о том, как победить. Как сокрушить эту жестокую, алчную старуху, посягнувшую на ее сына и ее дом. Слезы на глазах высыхали. Их место занимал сухой, жгучий гнев. Война так война.
После того как гости ушли, а Валентина Петровна, победно хлопнув дверью своей комнаты, удалилась на покой, в квартире воцарилась гробовая тишина. Она была гуще и тяжелее, чем тишина после похорон. Тогда было горе. Теперь был страх, перемешанный с острой, унизительной обидой. Лена уложила Кирилла. Мальчик, измученный слезами, заснул почти мгновенно, но даже во сне всхлипывал и вздрагивал. Она сидела рядом с ним на краю кровати в полной темноте, не в силах двинуться с места. В голове гудело, как после удара. Слова «выродок» и «проваливай» звенели в ушах навязчивой, бесконечной мантрой.
Она была абсолютно одна. Мать советовала терпеть. Подруги, с которыми она постепенно перестала общаться после замужества и рождения ребенка, жили своей жизнью. Мишины родственники показали свое истинное лицо. Мир сузился до стен этой квартиры, которые вдруг стали враждебными.
Поздно вечером, когда за стеной уже раздавался ровный храп свекрови, в кармане халата у Лены завибрировал телефон. Незнакомый номер. Она машинально отклонила вызов. Через минуту пришла СМС: «Лена, это Алла Сергеевна, соседка снизу. Встретимся у подъезда через пять минут? Только, ради Бога, тихо».
Сердце Лены бешено заколотилось. Соседка. Та самая, которая, по слухам, знала все сплетни на пять этажей вверх и вниз. Что ей нужно? Новые подробности для пересудов? Но в голосе, который она слышала днем в трубку, была не праздная любопытность, а тревога. И сейчас, в этой полной безысходности, даже тень сочувствия казалась соломинкой.
Накинув на пижаму старое пальто Миши и босиком сунув ноги в кроссовки, Лена осторожно, как вор, выскользнула из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком. На лестничной клетке пахло сыростью и лавандовым освежителем воздуха. Она спустилась на один пролет.
Алла Сергеевна уже ждала ее, закутанная в клетчатый плед поверх халата. Ее лицо, обычно выражавшее лишь любопытство, сейчас было серьезным и усталым.
— Спасибо, что вышла, — прошептала соседка, отводя Лену чуть в сторону, под тусклый свет лампочки у лифта. — Я… я все слышала сегодня. И раньше слышала. Через вентиляцию в санузле у меня все отлично проходит. Ты прости меня, старую дуру, за эти уши, но сейчас, может, это и к лучшему.
Лена молчала, сжимая в карманах холодные пальцы.
— Она стервоза, твоя свекровь, — откровенно сказала Алла Сергеевна. — Я сразу поняла, как она к тебе заселилась. Таких я видала. Смерть близкого для них не горесть, а возможность. Возможность урвать. И она у тебя на глазах ребенка твоего… — она махнула рукой, не находя слов. — Так нельзя. Совсем нельзя.
— А что я могу сделать? — голос Лены прозвучал хрипло и безнадежно. — Она говорит, что по закону Кирилл ничего не получит. Что выгонит нас.
— А ты в законе сильна? — спросила соседка, приглядываясь к ней.
— Нет…
— Вот и она не сильна. Юрист ей подруга что-то там по телефону ляпнула, а сама, может, три курса института окончила. У меня дочь — юрист. Настоящий. По семейным делам. В хорошей конторе. Я ей уже позвонила, все рассказала. Она говорит, ситуация не такая уж безвыходная, но нужно срочно шевелиться.
В груди у Лены что-то дрогнуло. Первый проблеск. Не надежды даже, а просто направления, куда можно шагнуть, чтобы не стоять на месте под обстрелом.
— Правда? — выдохнула она.
— Правда. Вот, — Алла Сергеевна сунула ей в руку смятый листок из блокнота. На нем был аккуратно выведен номер телефона и имя: «Анна. Скажешь, что от мамы». — Позвони ей завтра. Она в рабочее время проконсультирует. Первый раз бесплатно, я уже договорилась. Только, чур, обо мне ни слова твоей свекрови. А то мне потом житья не будет.
Лена сжала листок, будто это был амулет, талисман на удачу.
— Спасибо вам, Алла Сергеевна… Я не знаю, что сказать…
— Ничего не говори. Я сама когда-то… в трудной ситуации была. Меня тоже одна женщина выручила. Просто передаю, как эстафету. И записывай все. Каждый ее выпад, каждую угрозу. Дату, время, что говорила. Это может пригодиться. А теперь иди, замерзнешь тут.
На следующее утро, отправив Кирилла в садик и дождавшись, когда Валентина Петровна уйдет в поликлинику «на процедуры», Лена закрылась в ванной, включила воду для шума и набрала номер.
— Алло, Анна? — робко начала она. — Меня зовут Лена. Мне ваша мама, Алла Сергеевна, дала ваш номер…
Голос в трубке оказался молодым, спокойным и деловым.
— Лена, здравствуйте. Мама вкратце рассказала ситуацию. Давайте уточним детали. Это важно.
И Лена, сбивчиво, путаясь, рассказала все. О совместной покупке квартиры. О том, что Кирилл — ее сын от предыдущих отношений, но Миша вписан в его свидетельство о рождении как отец. Об отсутствии официального усыновления. О смерти мужа. О вторжении свекрови и ее требованиях.
Анна слушала внимательно, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Потом на другом конце провода наступила пауза, слышался легкий стук клавиш.
— Хорошо, Лена. Слушайте меня внимательно. Запоминайте или записывайте. Первое и самое главное: квартира, купленная в браке, даже если она оформлена на одного супруга, является вашим общим совместным имуществом. Это значит, что ровно половина ее — ваша. Бесспорно и полностью. Вторая половина — доля вашего мужа. Она входит в наследственную массу.
Лена слушала, затаив дыхание.
— Теперь наследники. Наследники первой очереди по закону — это супруг, дети и родители умершего. То есть вы, ваш сын и ваша свекровь. Все в равных долях от той самой половины, которая принадлежала мужу.
— Но… она говорит, что Кирилл не имеет права, потому что он не родной…
— А вот это ключевой момент, — голос Анны стал еще более четким. — В свидетельстве о рождении вашего сына в графе «отец» записан ваш покойный супруг?
— Да.
— И он знал, что биологическим отцом не является, когда давал на это согласие?
— Да, конечно. Мы не скрывали.
— В таком случае, согласно статье 48 Семейного кодекса РФ, отцом ребенка записывается муж матери, если не доказано иное. Эта запись имеет полную юридическую силу. Ваш супруг признал отцовство. Для оспаривания теперь, после его смерти, должна подавать иск ваша свекровь. И ей нужно будет предоставить очень серьезные доказательства. Просто ее слова «он чужой» в суде ничего не стоят. Таким образом, ваш сын — полноправный наследник. Он имеет право на долю.
Лена прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке. В глазах потемнело от нахлынувших эмоций. Все эти дни она чувствовала себя незаконной, самозванкой, которую вот-вот изобличат и вышвырнут. А оказывается, она и ее сын были в своем праве. Закон был на их стороне.
— Значит… она не может нас просто выгнать?
— Никоим образом. Вы — собственник половины и наследник еще части. Вы имеете полное право проживать в этой квартире. Ее доля — это лишь часть от половины мужа. Если упрощенно: представьте, что вся квартира — это 100%. Ваша половина — 50%. Оставшиеся 50% мужа делятся между тремя наследниками. То есть примерно по 16,66% каждому. Ваша свекровь претендует максимум на 16-17% от всей квартиры, а не на всю. Ее требование «проваливайте» — абсолютно незаконно.
Мир, который до этого сузился до точки страха, начал снова расширяться. В голове прояснялось.
— Что мне делать? — спросила Лена уже более твердым голосом.
— Для начала — успокоиться. Вы в позиции силы, а не слабости. Во-вторых, соберите все документы: свое свидетельство о браке, свидетельство о рождении ребенка, свидетельство о смерти мужа, документы на квартиру. Сделайте копии. Спрячьте оригиналы в надежное место, куда ваша свекровь не сможет добраться. В-третьих, следуйте совету мамы — фиксируйте все ее противоправные действия: угрозы, оскорбления, попытки выселить. Диктофон в телефоне — ваш друг. Это может пригодиться, если она решит обратиться в суд или полицию. И в-четвертых… решите, как вы хотите действовать. Вы можете предложить ей выкупить ее долю. Или потребовать через суд определения порядка пользования квартирой. Но для этого вам уже понадобится юрист. Я могу вас проконсультировать, но ведение дела — это отдельная услуга.
— Я понимаю. Спасибо вам огромное. Вы не представляете…
— Я представляю, — мягко прервала ее Анна. — У меня такие клиенты не редкость. Главное — не паниковать и не идти на поводу у шантажистов. Всего доброго, Лена. Звоните, если будут вопросы.
Разговор окончился. Лена вышла из ванной. По квартире все еще гуляла та же тишина, пахло тем же нафталином, но теперь все было иным. Стены были не тюрьмой, а крепостью, которую она имела полное право защищать. Она подошла к окну в гостиной, туда, где еще вчера рыдала от бессилия. Теперь она смотрела на двор не с тоской, а с холодной, выверенной яростью. Страх отступил, уступив место иному чувству — решимости.
Война продолжалась. Но теперь у нее было оружие. И первая карта в этой игре только что легла на стол.
Обретенное знание закона не принесло немедленного покоя. Напротив, оно поселило внутри Лены новое, холодное и бдительное напряжение. Она теперь видела в действиях свекрови не просто бытовой деспотизм, а четкую, преступную стратегию. И это было страшнее. Как солдат, узнавший о планах противника, она ждала новой атаки, не зная, откуда она последует.
Валентина Петровна тоже изменила тактику. После публичного скандала и ухода родни она словно затаилась. Ее взгляд, скользящий по Лене, стал не просто презрительным, а изучающим, выжидающим. Она будто пыталась понять, почему та не сломлена, не соглашается на «выгодную сделку» и не собирает чемоданы. Эта тишина между ними была звонкой, как натянутая струна, готовая лопнуть.
Атака пришла с неожиданной стороны. Через три дня после разговора с адвокатом Анной, в среду утром, раздался твердый, официальный стук в дверь. Не звонок, а именно стук кулаком в дерево. Сердце Лены упало. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял незнакомый мужчина в полицейской форме и гражданском плаще поверх нее.
Лена открыла дверь.
— Здравствуйте. Участковый уполномоченный, майор полиции Петров, — представился мужчина, показывая удостоверение. Лицо у него было усталое, безразличное. — К вам поступало заявление. Можно войти?
— Заявление? Какое заявление? — растерянно спросила Лена, пропуская его в прихожую.
В этот момент из своей комнаты, словно по сигналу, вышла Валентина Петровна. Она была одета скромно, даже бедно, лицо ее выражало глубокую скорбь и праведное страдание.
— О, вы уже здесь, товарищ начальник? — вздохнула она, подходя. — Это я писала заявление. Против нее.
И она указала на Лену тонким, костлявым пальцем.
Участковый достал из планшета листок.
— Так… Заявление от гражданки Михеевой Валентины Петровны о возможном факте мошеннических действий. В отношении вас, гражданки Михеевой Елены, — он посмотрел на Лену. — Заявительница утверждает, что вы, воспользовавшись доверчивостью и тяжелой болезнью ее покойного сына, Михаила Михеева, незаконно вселились в принадлежащую ему квартиру, а после его смерти отказываетесь освобождать жилплощадь, вводя в заблуждение относительно своих прав. Также утверждается, что ребенок, проживающий с вами, не является родным сыном покойного, что может свидетельствовать о корыстных мотивах с вашей стороны. Что вы можете сказать по существу?
Лену охватила ледяная волна паники. Это было грязно, подло и очень, очень опасно. Система, в лице этого усталого майора, вдруг обернулась к ней своим бездушным, карающим лицом.
— Это… это ложь! — вырвалось у нее, голос задрожал. — Я его законная жена! Мы прожили вместе пять лет! Квартира наша общая, куплена в браке!
— Документы есть? — спросил участковый, делая пометку.
— Да, конечно! Свидетельство о браке, свидетельство о…
— Она все подделала! — голос Валентины Петровны прозвучал громко и истерично. — Она опутала моего бедного Мишеньку! Он был добрый, доверчивый! А она… ах! — она даже всплеснула руками, изображая отчаяние. — И теперь выживает меня, старую мать, из квартиры моего же сына! Хочет оставить меня на улице!
— Это неправда! Это она хочет выгнать меня и моего сына! — закричала Лена, теряя самообладание. — Она мне прямо говорила: «Проваливай!» При свидетелях!
— Каких свидетелях? — спокойно спросил участковый, переведя взгляд с одной женщины на другую. — Родственники? Они могут подтвердить?
Лена замерла. Людмила Павловна и Сергей? Они подтвердят слова свекрови, а не ее. Она была в ловушке.
— Видите, товарищ начальник? — торжествующе, но сквозь слезы сказала Валентина Петровна. — Никаких свидетелей. Одни ее фантазии. Я же, мать, все расскажу. И про ребенка… Он ведь не Мишин. Проверьте! Она просто втерлась в доверие!
Участковый Петров вздохнул. Видно было, что семейные разборки он ненавидел всей душой, но процедура есть процедура.
— Гражданка Михеева Елена, мне придется составить протокол вашего опроса. И провести проверку по данному заявлению. Вам следует предоставить все документы, подтверждающие ваши права на жилье и родство с покойным. В случае если факты, изложенные заявительницей, подтвердятся, может быть возбуждено уголовное дело по статье «Мошенничество». Вы понимаете?
Лена кивнула, не в силах вымолвить слово. Мир снова рушился. Закон, который вчера был ее щитом, сегодня в руках участкового выглядел тупым и опасным орудием, которое могли направить против нее.
И тут в приоткрытую дверь просунулась знакомая голова в бигуди и клетчатом платочке.
— Ой, извините, что вмешиваюсь… Дверь-то открыта. Я, соседка Сергеева, Алла Сергеевна. Это что тут у вас, проверка? — спросила она, входя без приглашения, с видом любопытной хозяйки.
Участковый нахмурился. Валентина Петровна помрачнела.
— Да, проверка по заявлению, — буркнул Петров. — Не мешайте, гражданка.
— Да я не мешаю, я помочь хочу, — живо отозвалась Алла Сергеевна. — А то, знаете ли, стены тонкие. Все слышно. И про «проваливай» слышала, и про то, как родственников собирали, чтобы внука чужим обозвать. Ой, скандал был, скандал… Я даже думала свою дверь укреплять, а то как начнут орать — спать невозможно.
Лицо Валентины Петровны исказилось от злости.
— Вы что тут врать вздумали, старая…!
— Я не вру, — перебила ее Алла Сергеевна, вдруг став серьезной. — Я свидетель. И, товарищ участковый, если нужно, готова дать письменные показания. И насчет ребенка — тоже ерунда. Михаил его своим считал, всем в доме говорил: «сын». А эта, — она кивнула на свекровь, — просто квартиру хочет отжать. Очень уж рьяно начала хозяйничать, как только сыночка не стало. Все соседи удивляются.
Ситуация перевернулась в один миг. Участковый, явно обрадованный появлением незаинтересованного свидетеля, повернулся к Валентине Петровне.
— Так вы говорите одно, соседка — другое. И заявление ваше, сударыня, начинает выглядеть… как злоупотребление правом. Клевета, знаете ли, тоже статья.
— Да как вы смеете! Я мать! Я горюю! — завопила свекровь, но в ее крике уже слышалась паника.
— Горюйте тише и без ложных доносов, — сухо сказал Петров, закрывая планшет. — Проверку я проведу. Запрошу документы из загса, из росреестра. Но если выяснится, что вы ввели органы в заблуждение, отвечать будете сами. На сегодня все. Гражданки, не нарушайте общественный порядок.
Он кивнул и вышел. Алла Сергеевна, бросив Лене многозначительный взгляд, удалилась вслед за ним. В прихожей остались они вдвоем — Лена, все еще дрожащая от адреналина, и Валентина Петровна, пылавшая немой яростью.
— Подстроила, стерва… — прошипела свекровь, впиваясь в Лену взглядом, полным такой ненависти, что стало физически страшно. — Ладно… Это еще не конец. Увидишь.
Она повернулась и громко хлопнула дверью в свою комнату.
Лена опустилась на табурет в прихожей. Руки тряслись. Стыд, унижение и дикий страх от того, что в ее дом вошла полиция, смешивались в комок в горле. Она едва не проиграла. Если бы не Алла Сергеевна… Мысли путались.
Вечером, уложив Кирилла, она не могла уснуть. Нервы были натянуты до предела. Она решила сделать то, что давно откладывала, — разобрать Мишины вещи в шкафу. Не из сентиментальности, а из отчаянной потребности что-то делать, что-то приводить в порядок в своем рушащемся мире.
Она открыла дверцу шкафа. Пахнуло его одеколоном, смешанным с нафталином, который уже успела разложить свекровь. Аккуратно, почти благоговейно, она стала вынимать вещи. Рубашки, свитера, джинсы… Каждая вещь была воспоминанием. Вот тот свитер, в котором они ходили в лес… Вот рубашка, в которой он делал предложение…
На самой дальней вешалке висела старая, поношенная куртка цвета хаки. Миша любил в ней ездить на рыбалку или на дачу, делать грязную работу. «Рабочая», — называл он ее. Лена сняла ее, чтобы решить, оставлять или нет. Куртка была тяжелой, грубой на ощупь.
Она хотела повесить ее на спинку стула, но что-то мягко шуршало во внутреннем кармане. Миша часто носил там всякую мелочь: гвозди, шурупы, обрывки бумаги. Лена запустила руку внутрь. Пальцы наткнулись не на железки, а на сложенный в несколько раз листок бумаги, мягкий от времени и частого касания.
Она вытащила его и развернула под светом настольной лампы.
Это была не записка и не квитанция. Это была расписка. Надпись была сделана от руки, шариковой ручкой, крупным, не очень аккуратным почерком, который Лена узнала. Это был почерк Сергея, двоюродного брата Миши.
«Я, Сергеев Сергей Викторович, взял в долг у Михеева Михаила Сергеевича денежную сумму в размере 350 000 (триста пятьдесят тысяч) рублей. Обязуюсь вернуть долг в полном объеме к 15 ноября текущего года. В случае невыполнения обязательств обязуюсь выплачивать проценты в размере…» Дальше шли расчеты процентов, а внизу стояла дата — прошлогодняя, почти год назад, — и две подписии: размашистая Мишина и угловатая, небрежная — Сергея.
Лена замерла, вглядываясь в цифры. Триста пятьдесят тысяч. Срок возврата истек почти девять месяцев назад. Сергей ничего не вернул. Она вспомнила его присутствие на том позорном «суде», его подобострастное поддакивание свекрови: «Имущество должно остаться в семье».
И тут в ее сознании, еще затуманенном стрессом, щелкнуло. Острая, ясная мысль, как луч фонаря в темноте. Это было не просто воспоминание. Это было оружие. Неправовое, не юридическое, но очень действенное в их мире семейных дрязг и предательств. Долговая расписка. И должник, который только что выступал против нее на стороне ее врага.
Она медленно, осторожно сложила желтеющую бумагу, как драгоценность. Дрожь в руках теперь была иного рода — не от страха, а от азарта, от предвкушения. Валентина Петровна сыграла свою карту — полицией. Теперь у Лены в руке оказалась своя. Игра только начиналась.
На следующее утро после находки Лена проснулась с иным чувством. Не со страхом или бессилием, а с холодной, сфокусированной решимостью. Она лежала, глядя в потолок, и продумывала каждый шаг. Теперь она была не жертвой, а командующим, планирующим контрнаступление. Первая цель — Сергей. Его предательство было мелочным и подлым, а значит, он должен быть слабым звеном.
Она дождалась, когда Валентина Петровна после завтрака удалится в свою комнату «для послеобеденного отдыха», и устроилась на кухне у окна с телефоном. Нашла в старых контактах номер Сергея, сохраненный еще Мишей. Сделала глубокий вдох и набрала.
Трубку взяли после четвертого гудка.
— Алло? — прозвучал хриплый, сонный голос.
— Сергей, здравствуй. Это Лена.
На другом конце провода воцарилась пауза, полная удивления и неловкости.
— Лена… Здравствуй. Чего надо? — голос стал настороженным, даже враждебным.
— Нам нужно встретиться. Лично. Касается одного твоего обязательства перед Мишей.
— Какого обязательства? Я не в курсе, — он попытался отмахнуться, но Лена уловила легкую дрожь в его голосе.
— Я думаю, в курсе. Речь о сумме в триста пятьдесят тысяч рублей. И о просрочке возврата на… сколько там, девять месяцев? У меня на руках документ, который это подтверждает. Твоя расписка.
Тишина в трубке стала густой, как масло. Лена почти слышала, как стучит его сердце.
— Какая еще расписка? Ты что-то путаешь, — попытался он блефовать, но это уже не звучало убедительно.
— Не путаю, Сергей. Расписка на фирменном бланке, с твоей подписью. Очень четкой. Хочешь, опишу почерк? Или содержание? С процентами, кстати. Я проконсультировалась с юристом. С такими бумагами обращаются в суд. И выигрывают. С тебя могут взыскать не только долг и проценты, но и все судебные издержки, пеню. Это уже совсем другие деньги. И испорченная кредитная история. Как там у тебя с работой? Водителем? Не думаю, что начальству понравится, если к тебе придут судебные приставы.
Она говорила спокойно, почти монотонно, как заученный текст. Этому ее научил вчерашний разговор с Анной: главное — факты и уверенность.
— Ты что, шантажировать меня вздумала? — в голосе Сергея прозвучала злоба, но уже смешанная с паникой.
— Нет. Я предлагаю сделку. Ты делаешь для меня одну простую вещь, и я отдаю тебе эту расписку. Разрываю ее при тебе. И мы забываем про этот долг. Навсегда.
— Какую вещь? — спросил он недоверчиво, но в его тоне уже читалась готовность договориться.
— Твоя тетя Валя написала на меня заявление в полицию. Ложное. Обвинила в мошенничестве. Ты должен убедить ее это заявление забрать. Полностью отозвать. И объяснить ей, что впредь тебе не интересно участвовать в ее войне против меня и моего сына. Ты будешь хранить нейтралитет. Понимаешь? Полный нейтралитет. Ни слова в ее пользу.
— Она меня не послушает! — взвизгнул Сергей. — Она упрямая!
— Это твои проблемы. У тебя есть двое суток. Если к послезавтрашнему вечеру заявление не будет отозвано, я в пятницу подаю иск в суд. И первым, кому я отправлю копию искового заявления, будет твой непосредственный начальник. Уверена, ему будет интересно почитать. Договорились?
В трубке было слышно его тяжелое, прерывистое дыхание.
— Договорились, — наконец проскрежетал он. — Я… я поговорю с ней.
— Отлично. Жду подтверждения.
Лена положила трубку. Руки у нее были ледяными, но внутри горел огонь. Первый ход сделан. Она не кричала, не угрожала истерично. Она просто предъявила факты и выдвинула условия. И это сработало.
На следующий день вечером Сергей прислал короткое СМС: «Сделано. Забирай свою бумажку». Лена не ответила. Она подождала еще день, а затем позвонила участковому Петрову. Тот подтвердил, что заявление Михеевой В.П. отозвано «в связи с отсутствием состава преступления». Голос его звучал устало и с легким оттенком брезгливости к подобным семейным дрязгам.
Теперь можно было двигаться к главной цели. Лена связалась с Анной и договорилась о встрече. Не по телефону, а лично, в нейтральном месте. Адвокат согласилась приехать прямо в их дом — «для оценки обстановки и более жесткого психологического воздействия на противоположную сторону», как она выразилась.
Встреча была назначена на субботу, в полдень. Утром этого дня Лена предупредила Валентину Петровну, что к ним придет юрист для обсуждения имущественных вопросов. Свекровь сначала фыркнула: «Нашла кого позвать! Шарлатанку какую-нибудь!» Но в ее глазах мелькнула тревога.
Ровно в двенадцать раздался звонок. Анна оказалась молодой женщиной лет тридцати пяти в строгом темно-синем костюме, с гладкой собранной прической и умными, внимательными глазами за очками в тонкой оправе. Она вошла, коротко поздоровалась, и ее присутствие сразу наполнило прихожую ощущением холодной, деловой серьезности.
— Пройдемте в гостиную, — сказала Лена, чувствуя, как от этой поддержки у нее расправляются плечи.
Валентина Петровна уже сидела в своем кресле, выпрямившись, с поджатыми губами. Она пыталась выглядеть властно, но ее взгляд нервно скользил по папке в руках у адвоката.
— Валентина Петровна, знакомьтесь, это мой представитель, адвокат Анна Сергеевна Королева, — представила Лена.
— Здравствуйте, — кивнула Анна, не протягивая руки. Она села на диван напротив свекрови, открыла папку. — Мы собрались здесь, чтобы избежать дальнейшей эскалации конфликта и разъяснить юридические реалии сложившейся ситуации. В интересах всех сторон — решить вопрос миром.
— Какие еще реалии? — язвительно начала Валентина Петровна. — Реалии такие: это квартира моего сына, а она с чужим ребенком…
— Позвольте мне говорить, — мягко, но не допуская возражений, перебила ее Анна. — Я ознакомилась со всеми документами. И сейчас я буду оперировать исключительно фактами, установленными законом. Факт первый.
Она выложила на стол копию свидетельства о государственной регистрации права.
— Квартира была приобретена вашим сыном, Михаилом Сергеевичем, в период его зарегистрированного брака с моей доверительницей, Еленой. Согласно статье 34 Семейного кодекса РФ, имущество, нажитое супругами во время брака, является их совместной собственностью. Таким образом, ровно половина этой квартиры (50%) принадлежит Елене на праве собственности. Это бесспорно и не подлежит разделу.
Валентина Петровна нахмурилась, но промолчала.
— Факт второй, — продолжила адвокат, кладя следующую бумагу. — Вторая половина квартиры (50%), принадлежавшая вашему сыну, входит в состав наследственного имущества. Наследники первой очереди по закону, согласно статье 1142 Гражданского кодекса РФ, это вы, его мать, его супруга Елена и его ребенок.
— Он не его ребенок! — выкрикнула свекровь, не выдержав.
— Факт третий, — Анна даже не повысила голос. Она положила на стол копию свидетельства о рождении Кирилла. — В графе «отец» данного документа записан Михаил Сергеевич. Эта запись, сделанная с его согласия в законном порядке, является доказательством отцовства. Вы можете ее оспорить в суде, подав соответствующий иск. Но до момента, пока суд не вынесет решение об исключении этой записи, Кирилл считается законным наследником. Бремя доказывания лежит на вас. И, должен вам сказать, доказать такое post mortem (после смерти) — задача крайне сложная, требующая генетической экспертизы, на которую у вас нет образцов. Шансов практически нет.
Валентина Петровна побледнела. Ее пальцы впились в подлокотники кресла.
— Таким образом, — Анна сложила руки на папке. — Наследственная масса (50% квартиры) будет разделена поровну между тремя наследниками. То есть каждому достанется примерно 16,66% от общей площади квартиры. Ваша доля, Валентина Петровна, составляет не всю квартиру, а лишь одну шестую ее часть. Вы не можете никого выселить. Вы не можете распоряжаться ничем, кроме этой одной шестой.
Она сделала паузу, чтобы слова проникли в сознание.
— Теперь о вариантах. Первый — судебный. Мы подаем иск о разделе наследственного имущества и определении порядка пользования жилым помещением. Суд, скорее всего, назначит экспертизу, чтобы оценить возможность раздела в натуре. Учитывая метраж и планировку, физический раздел маловероятен. Квартира будет признана неделимой. Тогда суд может постановить: а) выплатить вам денежную компенсацию за вашу долю; б) выставить квартиру на торги с последующим разделом вырученных средств. Судебные тяжбы займут от полугода до полутора лет. Стоимость услуг экспертов, судебные издержки — все это будет вычтено из стоимости квартиры перед разделом. В итоге вы получите не 16%, а существенно меньше. И потратите нервы, время и деньги.
Лена наблюдала, как лицо свекрови постепенно теряло цвет, а в глазах застывал ужас перед холодной машиной закона, которую она сама попыталась запустить, но которая теперь грозила раздавить ее.
— Второй вариант — мировое соглашение, — голос Анны стал чуть мягче, но не менее деловым. — Мы предлагаем вам цивилизованный выход. Вы отказываетесь от притязаний на долю в квартире в обмен на единовременную денежную компенсацию. Сумму мы можем обсудить. После этого вы снимаетесь с регистрационного учета по данному адресу и освобождаете занимаемую комнату. Елена и Кирилл остаются жить в своей квартире. Все довольны.
— Это грабеж! — прохрипела Валентина Петровна. — Вы хотите меня выставить на улицу за копейки!
— Никто не выставляет вас на улицу, — возразила Анна. — На компенсацию вы сможете снять жилье или добавить к своим средствам. Альтернатива — долгая судебная война, где вы в итоге получите те же копейки, но через год-полтора и минус судебные расходы. Выбирайте.
Свекровь смотрела то на непроницаемое лицо адвоката, то на Лену, которая сидела молча, но ее спокойная, твердая поза говорила сама за себя. Вся самоуверенность, вся ярость, с которой она нападала, испарились, оставив лишь смятение и страх. Она вдруг увидела не беззащитную вдову, а противника с тяжелой артиллерией в виде закона и холодного расчета.
— Мне… нужно подумать, — глухо сказала она, отводя взгляд.
— Конечно, — Анна собрала бумаги. — У вас есть неделя. Если через неделю мы не получим от вас внятного ответа, мы будем вынуждены инициировать судебный процесс. Для вашего же блага советую не затягивать. Всего доброго.
Адвокат встала, кивнула Лене, и та проводила ее до двери. Когда дверь закрылась, в гостиной воцарилась тишина, но теперь она была иной. Это была тишина после бури, когда гром уже отгремел, и только дождь стучит по крыше.
Лена вернулась в гостиную. Валентина Петровна все еще сидела в своем кресле, сгорбившись, глядя в пустоту. Ее лицо выглядело внезапно постаревшим и опустошенным. Она проиграла. И она это понимала.
Лена, не говоря ни слова, прошла мимо нее на кухню. Она налила себе стакан воды и, прислонившись к столешнице, смотрела в окно. В груди не было триумфа. Была глубокая, всепоглощающая усталость и горькое облегчение. Поле боя осталось за ней. Но какой ценой? Ценой памяти о Мише, которую осквернили этой грязной войной. Ценой детской травмы ее сына. Ценой веры в то, что семья — это безопасность.
Но она защитила своего ребенка. Отстояла его дом. И впервые за долгие недели она позволила себе поверить, что эта кошмарная война действительно может закончиться.
Семь дней, отведенные на размышление, тянулись мучительно медленно. В квартире воцарилось не хрупкое перемирие, а состояние холодного паралича. Валентина Петровна почти не выходила из своей комнаты. Звук включенного телевизора доносился оттуда с утра до вечера, заглушаемый плотно закрытой дверью. Иногда Лена заставала ее на кухне, когда та молча кипятила чайник. Их взгляды больше не встречались. Свекровь смотрела сквозь нее, будто Лена была пустым местом, призраком, которого решили не замечать. Но в этой избегающей позе, в опущенных плечах, в резких, нервных движениях читалось не смирение, а глубокая, вынужденная капитуляция. Она осознала тупик.
Лена использовала это время. Она связалась с Анной, и они рассчитали сумму, которую можно было бы предложить в качестве компенсации. Это была не рыночная стоимость одной шестой доли — такая сумма была бы неподъемной. Это был символический, но ощутимый «отступной», который позволил бы свекрови снять приличную комнату на первое время. Часть денег, как и планировалось, Лена надеялась получить с Сергея. На седьмой день, утром, он, бледный и невыспавшийся, принес конверт с деньгами. Не всю сумму, но больше половины. Он молча сунул его Лене в руки, не глядя в глаза.
— Тетя Валя знает? — спросила она.
— Знает. Сказала, что я идиот, но… — он махнул рукой, не закончив фразу. Расписку он взял, скомкал и сунул в карман. Больше они не обменялись ни словом.
Вечером того же дня дверь в комнату свекрови наконец открылась. Валентина Петровна вышла в гостиную. Она была одета в свое обычное домашнее платье, но казалось, что оно висит на ней более мешковато, чем раньше.
— Я согласна, — произнесла она глухо, глядя куда-то в пространство между Леной и телевизором. — На ваши условия. На ту сумму. Только чтобы все было быстро. И чтобы я больше ничего не слышала ни про суды, ни про тебя.
— Хорошо, — спокойно ответила Лена. — Адвокат подготовит соглашение. Мы его подпишем, я перечислю вам деньги, а затем вы сниметесь с регистрации и освободите комнату.
— Я знаю, как это делается, — отрезала свекровь, и в ее голосе на миг мелькнула прежняя едкая нотка, но без прежней силы. Она повернулась, чтобы уйти, но замерла на пороге. Не оборачиваясь, спросила: — А вещи Мишины… что с ними?
— Я оставлю их себе. И фотографии тоже. Это мое право. И моя память.
Валентина Петровна кивнула, резко, почти судорожно, и скрылась за дверью. Больше они не разговаривали до самого дня отъезда.
Юридические формальности заняли еще две недели. Анна подготовила текст мирового соглашения об отказе от доли в наследстве в обмен на денежную компенсацию. Они встретились у нотариуса, подписали бумаги. Лена, увидев, как свекровь дрожащей рукой выводит свою подпись, почувствовала не торжество, а странную пустоту. Потом был банковский перевод. Потом — поход в паспортный стол для снятия с регистрации. Валентина Петровна двигалась как автомат, ее лицо было каменной маской.
И вот настал день, когда все было завершено. Раннее субботнее утро. Валентина Петровна упаковала свои вещи в те же две сумки-тележки, с которыми приехала. В квартире уже не оставалось следов ее короткого, но такого разрушительного присутствия: убраны иконы, исчез запах ее духов и ладана, освобождены полки в ванной. Она стояла в прихожей, надевая то самое клетчатое пальто. Лицо ее было серым, усталым, все морщины проступили особенно четко.
Лена и Кирилл находились в гостиной. Мальчик смотрел на бабушку широко открытыми, серьезными глазами. Он не плакал, но и не подходил прощаться. Он просто смотрел, пытаясь, кажется, понять этот тихий, странный уход.
Такси, вызванное по телефону, подало сигнал под окном.
Валентина Петровна взялась за ручку первой тележки. Она обернулась и в последний раз обвела взглядом прихожую, коридор, дверь в комнату, которая была когда-то Мишиной, а потом на несколько недель — ее. В ее взгляде не было ни тоски, ни сожаления. Был лишь холодный, безжизненный пепел. Она ничего не сказала. Ни Лене, ни внуку, которого так и не признала. Она просто толкнула перед собой тележку, выкатила ее на лестничную площадку, за ней вторую. Затем шагнула сама.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.
Лена стояла неподвижно, прислушиваясь к звуку удаляющегося скрежета колес по бетону лестничного марша, к хлопку двери подъезда, к урчанию автомобильного двигателя, которое постепенно затихло вдалеке.
Она обернулась. Кирилл по-прежнему смотрел на входную дверь.
— Бабуля уехала? — тихо спросил он.
— Да, сынок. Уехала. Навсегда, — Лена подошла к нему, опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Она больше не придет?
— Нет. Не придет.
— А почему она была злая? Она меня не любила?
Горло у Лены сжалось. Она обняла сына, прижала к себе, чувствуя тепло его щеки.
— Она… очень горевала о папе Мише. И от горя иногда люди становятся злыми на всех вокруг. Это не твоя вина. Ты самый лучший, самый любимый мальчик на свете. Просто некоторые люди не умеют любить по-настоящему. Они умеют только брать. Но теперь здесь только мы с тобой. Наш дом.
Кирилл кивнул, уткнувшись носом в ее плечо. Он, казалось, принял это объяснение, как принимают факт природы: идет дождь, светит солнце, а некоторые бабушки бывают злыми и уезжают навсегда.
Лена поднялась, взяла его за руку, и они прошли в гостиную. Она села на диван, и сын устроился рядом, прижавшись. Они сидели так молча, долго. В квартире не было слышно ни звука. Ни храпа, ни бормотания телевизора за стеной, ни шагов чужих тапочек по коридору. Тишина была абсолютной.
И вдруг Лена осознала, что эта тишина… другая. Она не была гулкой, как в первые дни после смерти Миши. Не была звенящей и враждебной, как при свекрови. Она была… мирной. Пустой, да. Наполненной памятью о потере и горечью недавней битвы. Но это была их тишина. Она принадлежала им. Ей и ее сыну. Ее можно было теперь наполнить — музыкой, смехом, разговорами, звуками игры. Или просто оставить такой, тихой и безопасной.
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись картины последних месяцев: лицо свекрови в дверном проеме, копия свидетельства о рождении в ее руках, истеричный крик «выродок», холодные глаза участкового, желтоватая бумага расписки… И лицо Анны, спокойное и уверенное. И добрые глаза Аллы Сергеевны. И даже испуганное, жалкое лицо Сергея.
Она выиграла эту войну. Защитила крышу над головой своего ребенка. Но победа пахла не лаврами, а пылью и одиночеством. Она заплатила за спокойствие слишком высокую цену: последние недели памяти о муже были навсегда отравлены грязью, алчностью и ненавистью. Она больше никогда не сможет думать о Мише, не вспоминая одновременно о его матери. Рана затянется, но шрам останется навсегда.
Кирилл шевельнулся.
— Мама, а мы сейчас что будем делать?
Лена открыла глаза, посмотрела на него. В его синих, как у отчима, глазах она не увидела ни страха, ни растерянности. Только вопрос и ожидание чего-то обыденного, житейского. И в этом была ее главная победа — ему снова было безопасно.
— А что ты хочешь делать? — спросила она, сглатывая комок в горле.
— Можно мультики? И… можно твоих сырников? Ты давно не пекла.
Простая детская просьба. Желание нормальной жизни. И это было лучше любого торжества.
— Конечно можно, — улыбнулась Лена, и это была первая за долгое время искренняя, не вымученная улыбка. — Иди, включай телевизор. Я сейчас.
Она поднялась, прошла на кухню. Включила свет. Достала творог, яйца, муку. Мешала тесто в тишине, нарушаемой только доносящимися из гостиной звуками знакомой детской песенки из мультфильма.
Она смотрела, как масло шипит на сковороде, как тесто покрывается румяной корочкой. Это был ритуал возвращения. Возвращения к жизни. К простым, маленьким радостям. К своему дому. К своему сыну.
Она знала, что впереди еще многое: нужно будет окончательно прийти в себя, возможно, снова выйти на работу, строить жизнь заново. Было страшно. Было одиноко. Но было и тихое, твердое знание, которое сидело в ней теперь, как кость: она сильнее, чем думала. Она может постоять за себя и за того, кто от нее зависит.
Она положила первую порцию сырников на тарелку, посыпала сахарной пудрой из старой, почти пустой банки и понесла в гостиную.
— Готово, главный дегустатор!
Кирилл радостно подбежал. Они сели рядом на диване, ели горячие сырники и смотрели мультики. Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, лег на ковер в гостиной, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки.
Дверь в прихожую была закрыта. За ней была пустая, чистая лестничная клетка, большой мир, полный неопределенности. Но здесь, внутри, пахло домом, детством и сладкими сырниками. Здесь была тишина, которую больше никто не мог нарушить. Их тишина. Их мир.
И этого, понимала Лена, пока было достаточно. Больше чем достаточно. Это было все.