— Ты опять работаешь? — бросил он, входя в комнату.
— У меня дедлайн, — ответила я, не отрываясь от экрана.
— А у меня — ребёнок с температурой, — сказал он тише.
Я подняла глаза. Он стоял в пижаме, с мокрым полотенцем в руках, под глазами — тени. Наш трёхлетний сын спал на диване, щёки горели. Я встала, подошла, потрогала лоб — горячий.
— Почему не разбудил меня? — прошептала.
— Потому что ты «на работе». Как всегда.
Эти слова ударили сильнее, чем крик.
Последние месяцы я ушла в новый проект — аврал, переговоры, ночные звонки. Обещала: «Неделю продержусь — и всё наладится». Но неделя стала месяцем, месяц — привычкой. Я приходила домой поздно, уставшая, раздражённая. Он молча кормил сына, укладывал его, мыл посуду, гладил рубашки. И молчал.
А я думала — он понимает.
Но однажды он сказал:
— Ты физически здесь, но тебя нет. Я чувствую себя одиноким даже рядом с тобой.
Я хотела возразить: «Я же зарабатываю! Мы же договорились!» Но вспомнила его взгляд вчера, когда я отмахнулась от сына, потому что «важный звонок». Вспомнила, как он сам читал сказку, пока я проверяла почту. Вспомнила, как он перестал рассказывать мне о своём дне — потому что я перестала слушать.
— Прости, — сказала я и обняла его. — Я не хотела… исчезать.
Он не ответил сразу. Потом тихо:
— Мне не нужна идеальная жена. Мне нужна ты. Целая. Настоящая. Даже уставшая. Даже злая. Но здесь.
На следующий день я отказалась от части проектов. Переговорила с руководством. Установила границы: после 19:00 — только экстренные звонки.
Первый вечер без работы мы провели на кухне — варили суп, который подгорел, смеялись над этим, а потом просто сидели в тишине, держась за руки. Сын спал в соседней комнате. За окном шёл дождь.
Иногда конфликт — не разрушение, а сигнал. Сигнал о том, что кто-то давно кричит внутри, но боится сказать вслух. А настоящая любовь — не в том, чтобы никогда не ссориться, а в том, чтобы, услышав этот крик, остаться и помочь найти слова.
