Представьте себе коридор типичного советского учреждения. Высокие потолки, запах казенной бумаги и хлорки, портреты вождей, строго взирающие со стен. В очереди в отдел кадров стоит молодой парень. У него светлая голова, диплом с отличием и горящие глаза. Он готов свернуть горы ради социалистического отечества. Но в руках у него паспорт, который жжет пальцы посильнее горячей картошки. В паспорте — фамилия. Скажем, Рабинович. Или Цукерман. Или даже что-то совсем невинное, вроде Левин, но для кадровика за дубовым столом этого достаточно. Пауза, которую сделает этот кадровик, прочитав фамилию, скажет парню больше, чем любой официальный отказ. В этой паузе — вся суть той драмы, о которой я хочу сегодня поговорить.
Мы часто спорим с коллегами о советском периоде. Одни кричат про дружбу народов и интернационализм, другие — про тотальный гнет. Истина, как это обычно бывает, застряла где-то посередине, в серой зоне, где людям приходилось просто выживать. История с массовой сменой еврейских фамилий в СССР — это не анекдот и не статистическая погрешность. Это грандиозная социальная мимикрия, масштабы которой мы до сих пор, честно говоря, не до конца осознаем.
Давайте сразу расставим точки над «i».
Я не люблю, когда этот процесс сводят к примитивному «они стыдились своих корней». Чушь. Люди не стыдились — люди просчитывали риски. Вы должны понимать контекст. Советский Союз, при всей своей декларируемой любви ко всем нациям без разбора, был государством с жесткой фиксацией этничности. Та самая пресловутая «пятая графа» в паспорте. Национальность вписывали не по самоощущению, а по факту рождения, по родителям. Это было клеймо, которое нельзя смыть, нельзя потерять и почти невозможно изменить легально. Ты мог быть трижды атеистом, героем труда и знатоком Пушкина, но если в пятом пункте написано «еврей», твоя жизненная траектория автоматически получала ряд невидимых, но очень ощутимых барьеров.
И вот здесь на сцену выходит фамилия. Если «пятую графу» изменить было почти нереально (хотя находились умельцы, «терявшие» метрики и восстанавливавшие их с новыми вводными), то фамилия была тем фасадом, который можно было перекрасить. Это был, если хотите, инструмент социальной маскировки.
Так чем же руководствовались евреи при смене фамилии? Чего было больше — животного страха или холодного карьерного расчета? Это, знаете ли, вопрос из серии «что важнее для дыхания: вдох или выдох?». Эти вещи шли рука об руку.
Посмотрите на тридцатые, сороковые, начало пятидесятых.
Официально антисемитизма нет. За него даже могли пожурить на партсобрании. Но в реальности существовала государственная машина, которая в определенные моменты — вспомните борьбу с «безродными космополитами» — начинала перемалывать людей с определенными фамилиями в труху. Страх? Безусловно. Когда твоего соседа увозят ночью только потому, что он, по мнению органов, связан с «сионистским заговором», а единственная его связь с сионизмом — это фамилия Гольдштейн и бабушка в Бердичеве, ты поневоле задумаешься. Стать условным «Алексеевым» или «Михайловым» означало попытаться стать невидимкой для хищника. Снизить заметность. Не отсвечивать.
Но был и другой аспект, более будничный, но не менее жестокий.
Карьера. Советский социальный лифт работал со скрипом, а для людей с «неправильными» анкетами он часто застревал между этажами. Существовали негласные квоты. В престижные вузы, в дипломатию, в военные академии, в органы управления, в «ящики» (секретные НИИ) евреев брали со скрипом или не брали вовсе. Это не было прописано в законах, упаси бог. Никаких «Нюрнбергских законов» на бумаге. Но любой начальник отдела кадров знал: слишком много «товарищей Шнейдеров» в штате — это вопросы сверху. Зачем ему проблемы? Проще отказать.
И вот молодой амбициозный человек понимает: его талант, его знания, его преданность делу разбиваются о несколько букв в документах. Что он делает? Он идет в ЗАГС. Это был циничный, прагматичный, но абсолютно вынужденный шаг. Смена фамилии на нейтральную, «русскую» или просто менее звучащую, была способом взломать систему. Это был ключ, который, как надеялись многие, откроет запертые двери. И знаете что? Часто это срабатывало. Кадровики — тоже люди, часто ленивые. Если фамилия не режет слух, в пятую графу могли и не заглянуть с пристрастием. Особенно если внешность позволяла.
Интересно наблюдать, как это работало в культуре.
Кино, эстрада, литература. Здесь смена фамилий вообще стала нормой, профессиональным стандартом. Публика, «глубинный народ», как сейчас модно говорить, могла не принять артиста со слишком экзотическим именем. Нужен был «свой» парень. И вот вчерашние Мендели и Абрамы становились Михаилами и Аркадиями, а их фамилии приобретали благозвучные окончания на «-ов» или «-ский». Это даже не всегда было бегством от национальности, скорее — попыткой стать понятным, своим, интегрироваться в русскую культурную матрицу настолько глубоко, насколько это возможно.
Была ли это массовая истерия?
Нет, это была тихая, ползучая адаптация. Не было очередей, где люди жгли старые паспорта на площадях. Все делалось тихо, индивидуально. Кто-то менял фамилию при вступлении в брак, кто-то — при получении первого паспорта, кто-то — перед поступлением в институт. Часто родители сами настаивали, чтобы дети брали более «проходные» имена. Это был акт родительской любви — дать ребенку шанс на нормальную жизнь, пусть и ценой потери родовой фамилии. «Пусть будет Сашей, лишь бы не били во дворе и взяли в университет».
Конечно, это явление двустороннее. С одной стороны — трагедия потери идентичности. Люди стирали свое прошлое, и уже через поколение внуки могли искренне не знать, что их дед был не Петровым, а, скажем, Певзнером. Семейные истории обрывались, переписывались, забывались. С другой стороны — это история невероятной витальности. Евреи, как вода, искали любую щель, чтобы протечь, чтобы выжить, чтобы реализоваться в системе, которая, мягко говоря, не всегда была им рада.
Я читал множество мемуаров и говорил со стариками, которые прошли через это. Удивительно, но многие из них даже спустя полвека не считали это чем-то зазорным. Для них это было как сменить неудобную обувь на удобную перед долгим походом. Вопрос выживания и комфорта. Принципы — это хорошо, когда ты сыт и в безопасности. А когда тебе нужно кормить семью и ты талантливый инженер, которого не берут на завод из-за фамилии, принципы отступают на второй план перед здравым смыслом.
Так что, отвечая на вопрос «страх или расчет», я скажу так: это был расчет, продиктованный страхом. Страхом не только за свою шкуру, но и за свое будущее, за возможность быть кем-то большим, чем просто носителем стигматизированной анкеты. Советская власть создала уникальную среду давления, где воздух был пропитан лицемерием: на словах все равны, на деле — некоторые ровнее. И смена фамилии стала единственным доступным индивидуальным бунтом против этой системы, способом обмануть Левиафана.
Грустно это? Пожалуй. Но история вообще редко бывает веселой штукой, если смотреть на нее трезвыми глазами, без идеологических очков. Это история о том, на что готов пойти человек, чтобы просто иметь право заниматься своим делом и жить спокойно. И если для этого нужно стать Ивановым — он станет самым лучшим Ивановым, какого вы только видели.
Спасибо, что дочитали. И конечно, не забывайте ставить лайк и подписываться на канал .