Кирилл понял, что вечер пойдёт наперекосяк, ещё до того, как закрыл за собой входную дверь. В родительской квартире стоял густой, тяжёлый воздух — не столько от готовки, сколько от напряжения, которое копилось здесь годами и особенно сгущалось по праздникам. Запахи были знакомые, с детства: поджаренное масло, сладковатые специи, горячий металл духовки. Но вместе с ними в нос бил другой, невидимый — запах недовольства и счётов, которые никогда не выписывались вслух, но всегда существовали.
Он разулся, аккуратно поставил ботинки в угол, хотя знал: через минуту услышит замечание. Не ошибся.
— Кирилл, ты опять всё не так поставил, — донеслось с кухни. — Полку же починили, зачем на проходе?
Он промолчал. Скинул куртку, повесил на крючок, оглядел прихожую. Всё было слишком аккуратно, показательно аккуратно, как витрина. Новая дорожка, которую он не помнил, чтобы дарил. Значит, куплено «на свои». Эта формулировка у матери всегда звучала с нажимом, как будто дети по умолчанию были в долгу.
С кухни показалась Оля. Она держала в руках пучок зелени и мыла его с таким усердием, будто пыталась стереть не грязь, а собственное раздражение. Увидев брата, она не улыбнулась — только коротко кивнула и закатила глаза. Этого жеста хватило, чтобы Кирилл всё понял.
— В ударе? — тихо спросил он, проходя мимо.
— В полном, — так же тихо ответила Оля. — Уже два раза напомнила, что квартира вообще-то её, и что мы тут все временно.
Кирилл хмыкнул. Тема квартиры всплывала при каждом удобном и неудобном случае. Трёшка в спальном районе, доставшаяся от бабушки, давно стала не просто жильём, а инструментом давления. Формально никто никого не выгонял, но каждый разговор словно подводил к мысли: хозяин тут один, и он всё помнит.
Анна Степановна вышла из кухни, вытирая руки о новый фартук — явно купленный специально к празднику. Волосы уложены, губы подкрашены, взгляд собранный и холодный. Она окинула сына быстрым осмотром, как инспектор.
— Шампанское принёс? — спросила она вместо приветствия.
— Принёс, — Кирилл поставил пакет на тумбу. — Нормальное, не самое дешёвое.
— Вот именно, — тут же подхватила она. — Зачем было тратиться? Думаешь, деньги с неба падают? Я тут весь день на ногах, между прочим.
Он сжал челюсти. Хотел сказать, что никто не просил, что он предлагал заказать доставку, что Новый год всё-таки. Но знал: любое слово будет использовано против него.
— Давай я помогу, — вместо этого сказал он и шагнул к кухне. — С чем-то порезать, убрать…
— Не надо, — резко отрезала Анна Степановна. — Потом всё переделывать. Мужчины на кухне — только мешаются.
Оля фыркнула, не поднимая глаз. Кирилл поймал её взгляд в отражении микроволновки — усталый, злой. Он взял нож и всё-таки начал резать овощи, молча, стараясь не привлекать внимания. Кухня была тесной, движения приходилось выверять. Каждое его действие сопровождалось комментариями: слишком крупно, слишком медленно, не туда положил.
Между делом мать бросала фразы, как иголки.
— Оля, ты бы хоть подумала уже о детях. Квартира есть, условия есть, а толку?
— Кирилл, а ты всё снимаешь? В твоём возрасте уже надо своё иметь, а не по углам мотаться.
Слово «углы» она произнесла с особым удовольствием, словно напоминая: сюда его всегда пускали из милости.
К полуночи стол был накрыт. Всё выглядело богато, даже нарочито: закуски, горячее, салаты в одинаковых мисках. Анна Степановна села во главе стола, выпрямив спину. Кирилл отметил про себя, что скатерть старая, с пятном сбоку — та самая, которую она берегла «на гостей». Сегодня, видимо, они и были гостями. Или кем-то ещё.
Первые тосты прошли натянуто. Мать говорила правильные слова, но как будто читала по бумаге. Оля пыталась разрядить обстановку, хвалила готовку, вспоминала что-то нейтральное. Кирилл ел и ждал. Он чувствовал, как внутри всё сжимается: это затишье было не к добру.
Анна Степановна почти не ела. Она смотрела на детей внимательно, оценивающе, будто подсчитывала. Иногда её губы шевелились, словно она проговаривала цифры про себя.
После горячего она встала, подошла к серванту и достала тонкую школьную тетрадь. Положила её на стол аккуратно, расправила.
— Так, — сказала она деловым тоном. — Теперь давайте по-честному.
Тетрадь лежала посреди стола, как чужой предмет, не имеющий права находиться среди тарелок и бокалов. Кирилл смотрел на неё и пытался понять, в какой момент семейный вечер свернул не туда. Хотя если быть честным с собой — он давно туда шёл. Просто раньше всё это не выкладывали так открыто.
Анна Степановна раскрыла тетрадь. Листы были исписаны ровным, аккуратным почерком, знакомым с детства. Тем самым, которым она когда-то проверяла домашние задания и подчёркивала ошибки красной ручкой.
— Я всё посчитала, — сказала она спокойно, почти буднично. — Цены сейчас сами знаете какие. Магазины — не благотворительные организации. И мой труд тоже чего-то стоит.
Оля первой нарушила тишину.
— Мам… это что сейчас? — она даже не пыталась скрыть недоумение. — Ты шутишь?
Анна Степановна подняла на неё взгляд, холодный и прямой.
— Я похожа на человека, который шутит? — спросила она. — Я с утра на ногах. Всё сама. Никто не помог, хотя я не просила — да, но это уже другой разговор. Продукты куплены за мои деньги. Электричество, газ, вода — всё это тоже не бесплатно.
Кирилл почувствовал, как внутри поднимается волна — сначала горячая, потом тяжёлая.
— Подожди, — он подался вперёд. — Ты серьёзно сейчас? Мы приехали к тебе на праздник. Это семья, а не какое-то… мероприятие.
— Вот именно, — перебила его мать. — Семья. А в семье все должны быть честными. А не так, что я тут как обслуживающий персонал.
— Ты сама отказалась от помощи, — резко сказал Кирилл. — Я предлагал. Оля предлагала. Ты сказала — не надо.
— Потому что если я не сделаю сама, будет тяп-ляп, — отрезала она. — А потом ещё и недовольные лица. Я это уже проходила.
Оля резко отодвинула тарелку.
— То есть ты нас сейчас выставляешь… кем? Клиентами? — её голос стал жёстким. — Ты реально считаешь, что мы должны тебе платить за то, что ты наша мать?
Анна Степановна пожала плечами.
— Я считаю, что всё в жизни имеет цену. И не надо делать вид, что вы этого не понимаете. Вы взрослые люди. С квартирами, машинами, своими проблемами. А ко мне приезжаете — как в готовый сервис.
Слово «квартиры» она выделила особенно. Кирилл уловил это сразу.
— Опять начинается, — глухо сказал он. — Мам, при чём тут квартира? Ты каждый раз её приплетаешь.
— Потому что это моя квартира, — спокойно ответила она. — И вы это почему-то забываете. Я вас тут не держу. Но если уж приходите — будьте добры уважать мой труд и мои правила.
Оля встала. Стул громко скрипнул по полу.
— А давай тогда дальше пойдём, — сказала она, почти крича. — Давай ты нам выставишь счёт за детство. За еду, за одежду, за школу. Ты же всё помнишь, ты любишь считать.
Анна Степановна побледнела, но тут же взяла себя в руки.
— Не надо передёргивать, — сказала она холодно. — Я вас растила, потому что так было надо. Но сейчас другое время. Сейчас никто никому ничего просто так не должен.
Кирилл смотрел на мать и не узнавал её. Или, наоборот, видел слишком ясно.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — тихо спросил он. — Ты сама всё это разрушаешь.
— Я ничего не разрушаю, — отрезала она. — Я просто перестала быть удобной. Перестала молчать. Вам же так проще было — приехали, поели, уехали. А я потом неделю отходи.
— Ты даже не спросила, — сказала Оля. — Просто поставила нас перед фактом.
— А когда вы в последний раз спрашивали, как я? — тут же парировала мать. — Когда интересовались, тяжело ли мне? Или вам это невыгодно?
Повисла пауза. За окном хлопали петарды, смеялись люди, кто-то кричал поздравления. В этой квартире всё это звучало как из другого мира.
Кирилл медленно встал, достал кошелёк. Руки были холодные.
— Сколько? — спросил он глухо.
Анна Степановна назвала сумму. Чётко, без запинки.
Оля резко выдохнула.
— Знаешь что, — сказала она, тоже доставая деньги. — Ты можешь оставить себе всё. И этот стол, и эту квартиру, и свои расчёты. Только не делай вид потом, что не понимаешь, почему мы больше не приезжаем.
Она положила купюры на скатерть. Деньги легли криво, зацепив пятно.
Анна Степановна посмотрела на них, потом на детей.
— Могли бы и побольше, — пробормотала она. — Сейчас всё дорожает.
Это было последней каплей.
Первые дни после того вечера прошли в странной тишине. Не той спокойной, когда всё наконец улеглось, а гулкой, звенящей, будто в ушах после удара. Кирилл ловил себя на том, что машинально проверяет телефон, хотя знал — звонка не будет. И он сам не позвонит. Не сейчас. Может, никогда.
Оля держалась жёстче. Она сразу сказала:
— Я туда больше не поеду. Ни на праздники, ни «просто так». Хватит.
Они сидели у Кирилла на кухне, в его съёмной двушке на окраине. Старый стол, скрипучие стулья, окно на парковку. Всё было простое, не показное. Здесь никто никому не выставлял счётов.
— Она же не из-за денег, — сказал Кирилл, больше себе, чем сестре. — Она из принципа.
— Вот именно, — Оля усмехнулась. — У неё теперь всё принцип. Квартира — принцип. Помощь — принцип. Любовь — тоже, оказывается.
Слово повисло в воздухе неприятным эхом.
Через неделю Анна Степановна всё-таки дала о себе знать. Не напрямую — через третьих. Сначала позвонила жене Кирилла, Лене. Той самой, которую она с первого дня называла «девочкой из ниоткуда» и при каждом удобном случае напоминала, что в эту семью она вошла без приданого.
— Лена мне потом всё пересказала, — Кирилл говорил медленно, подбирая слова. — Спокойно так, без истерик. Мол, мама интересовалась, не давлю ли я на тебя, не настраиваю ли против неё.
Оля коротко рассмеялась.
— Конечно. Виноватой всегда будет невестка. Классика.
Анна Степановна в разговоре с Леной была подчеркнуто вежлива. Сухая забота, правильные фразы.
«Я просто переживаю за сына. Он сейчас не в самом лучшем финансовом положении, снимает, а ведь есть варианты…»
Под «вариантами» подразумевалась квартира. Та самая. Трёшка вдруг превратилась в приманку.
Через пару дней она позвонила Оле. Разговор был короткий и холодный.
— Я тут подумала, — сказала Анна Степановна, — раз вы такие самостоятельные, надо всё заранее расставить по местам. Чтобы потом не было сюрпризов.
— Каких именно? — спокойно спросила Оля.
— Квартирных, — без обиняков ответила мать. — Я решила, что перепишу её. На того, кто будет действительно рядом.
Оля молчала несколько секунд.
— То есть это теперь торг? — наконец сказала она. — Поведение в обмен на квадратные метры?
— Называй как хочешь, — отрезала Анна Степановна. — Я просто устала быть использованной.
После этого разговора Оля отключила телефон и сутки не выходила на связь.
Кирилл узнал обо всём от неё же, когда она приехала к нему вечером, села за стол и долго молчала, глядя в одну точку.
— Знаешь, что самое мерзкое? — наконец сказала она. — Я ведь на секунду задумалась. Вот реально — на секунду. А потом поняла, что это и есть её победа, если я начну думать в этих категориях.
Кирилл кивнул. Он тоже это чувствовал. Давление было выстроено грамотно: через жену, через будущее, через страх «остаться ни с чем».
Анна Степановна не звонила больше напрямую. Зато начала активно рассказывать знакомым, какая у неё неблагодарная дочь и какой подкаблучник сын. Слухи доходили обрывками, но суть была ясна: она переписывала историю так, чтобы выглядеть жертвой.
Лена однажды сказала Кириллу:
— Мне кажется, она ждёт, что ты придёшь извиняться. Не за конкретный вечер. За всё сразу.
— Не приду, — ответил он твёрдо. — Даже если потом будет поздно что-то менять.
Решение оформилось не сразу, но окончательно. Он понял: дело давно не в ужине и не в деньгах. И даже не в квартире. Дело в том, что их всегда держали в позиции должников. А теперь долг предъявили официально.
Прошёл месяц. Потом второй. Связь оборвалась сама собой — без громких сцен, без финальных фраз. Просто тишина.
Иногда Кирилл ловил себя на мысли, что вспоминает не мать, а ту её версию, которой давно уже не существовало. И от этого становилось легче. Потому что возвращаться было не к кому.
Весной Оля продала свою долю в старом дачном участке, который когда-то был общей темой для споров. Без скандалов, через нотариуса. Анна Степановна узнала об этом постфактум и прислала короткое сообщение: «Ну что ж. Ваш выбор».
Кирилл не ответил.
Он стоял у окна, смотрел, как во дворе дети гоняют мяч, и вдруг ясно понял: разрыв уже случился тогда, за тем столом. Деньги на испачканной скатерти были не причиной, а точкой. Финальной.
Семья, в которой всё имеет цену, рано или поздно остаётся без тех, кто готов платить.
Конец.