Олег нашёл чужой бумажник на её столе ровно в то утро, когда она перестала варить ему кофе. Окно в спальне было приоткрыто — ровно настолько, чтобы впустить запах мокрого асфальта и чужой свободы. .
Он лежал на спине, уставившись в потолок, где трещина у люстры за последний год разрослась, как речная дельта на карте. Рядом — холодная простыня, отглаженная с такими усилиями, будто она была саваном для их брака. Марина встала рано. Или не ложилась. Он слышал, как ночью скрипнула дверь кабинета, потом — приглушенный шепот за стеной. Не сон, а сцена из чужого кино, в которой он стал статистом.
В кухне — чистота, граничащая с пустотой. На столе — одна чашка, без блюдца. В холодильнике — его йогурт, её творог, и между ними — целая полка ничем не заполненного пространства, холодного и сияющего. Она всегда говорила, что беспорядок её раздражает. Теперь порядок резал глаза, как лезвие.
Олег включил чайник, и его щелчок прозвучал как выстрел в тишине. На подоконнике в гостиной стоял кактус, который она принесла год назад — колючий, неприхотливый, чужой. Он смотрел на него и думал, что любовь, возможно, тоже бывает кактусом: живёт долго, почти не требуя воды, а потом однажды зацветает для кого-то другого.
Дверь кабинета была прикрыта. Он толкнул её плечом, не решаясь взяться за ручку. Кабинет пахнул её новыми духами — не теми, что дарил он, а другими, с нотками сандала и далёкой грозы. На столе лежал открытый ноутбук. Экран был тёмным, но рядом, на кожаной подложке, лежал чужой мужской бумажник, забытый с размахом, с вызовом. Кожаная вещица, словно трофей, поставленный на карту их семи лет.
Олег не прикоснулся. Он отступил, как от края пропасти. Его сердце билось не чаще обычного — оно будто замерло, превратилось в тот самый камень, о котором она шутила в первые годы. Ты у меня твёрдый, как скала, Олег. А теперь скала треснула изнутри, и сквозь трещину дул ледяной ветер.
Он вернулся на кухню. Чайник выключился. Пар медленно растворялся в воздухе. За окном шёл мелкий, назойливый дождь, превращая улицу в размытую акварель. Олег сел на стул, который скрипел только с его стороны. Её стул был бесшумным, как и всё, что она делала в последнее время.
Марина вышла из кабинета ровно в девять. Она была одета в серое платье, которое он не видел раньше. Волосы убраны в гладкий пучок, лицо — маска спокойствия, вырезанная из мрамора.
— Ты уже встал, — сказала она. Это не было вопросом. Это был констатация факта, как прогноз погоды.
— Да, — ответил он. Голос прозвучал хрипло. — Дождь начался.
Она кивнула, не глядя в окно. Она налила себе воды из фильтра, выпила мелкими глотками, глядя куда-то мимо него, в точку на стене, где когда-то висела их общая фотография с моря. Фотографию сняли месяц назад. Сказала, что рамка не вписывается в интерьер.
— У тебя сегодня работа допоздна? — спросил Олег, уже зная ответ.
— Да, — сказала Марина. — Не жди. Приготовь себе что-нибудь. В морозилке пельмени.
Он смотрел, как она надевает пальто, поправляет прядь волос у зеркала в прихожей. Её движения были отточенными, быстрыми, лишёнными лишнего жеста. Никакой суеты, никакого поцелуя на прощанье. Даже взгляд избегал его. Она взяла сумку, открыла дверь.
— Марина, — позвал он, и слово застряло в горле, как рыбья кость.
Она обернулась. В её глазах он увидел не раздражение, не злость. Он увидел пустоту. И в этой пустоте было страшнее всего. Это была пустота человека, который уже ушёл, но забыл сообщить об этом тому, кто остался.
— Что, Олег? — её голос был ровным, как линолеум на полу.
Он хотел спросить про бумажник. Хотел спросить про ночные разговоры. Хотел закричать, упасть на колени, разбить эту ледяную стену хоть на мгновение. Но вместо этого он произнёс:
— Ключ под ковриком оставишь?
Она смотрела на него секунду, две. Потом уголок её рта дрогнул — не в улыбку, в нечто неуловимое, похожее на жалость.
— Не забуду, — сказала она. И вышла.
Дверь закрылась с тихим щелчком идеально подогнанного замка. Олег остался один в звуконепроницаемой тишине своей квартиры. Он подошёл к окну, увидел, как её фигура, не оглядываясь, садится в такси на другой стороне улицы. Машина тронулась, растворилась в потоках воды и света.
Он вернулся в кабинет. Сел в её кресло. Оно было ещё тёплым. На экране ноутбука, стоило ему пошевелить мышью, вспыхнула переписка. Яркие, полные жизни сообщения, смайлики, обещания. Её слова там — лёгкие, смеющиеся, какие он не слышал годами. Имя собеседника — коллега, о котором она вскользь упоминала. И последняя строчка, отправленная час назад: «Сегодня всё решится. Я скажу ему».
Олег откинулся на спинку кресла. В груди не было боли. Была странная, оглушительная ясность. Он смотрел на свой отражение в тёмном экране — мужчина тридцати пяти лет, с усталыми глазами и плечом, прижатым к холодной стене собственной жизни. Он думал о том, как два года назад она перестала смеяться его шуткам. Как год назад перестала оставлять записки на холодильнике. Как месяц назад сняла их общую фотографию.
Он встал, подошёл к окну в кабинете. Оно выходило во двор, на старую детскую площадку. Дождь стихал. На ржавых качелях, раскачиваясь, сидела маленькая девочка в ярком красном плаще — пятно цвета в сером мире. Она смеялась, и её смех, приглушённый стеклом, всё же пробивался внутрь, как луч сквозь толщу воды.
Олег медленно вынул из кармана свой телефон. Открыл контакты. Нашел её имя. Палец замер над кнопкой вызова. Потом он стёр номер. Не резко, а медленно, осознавая каждый щелчок интерфейса.
Он поднял взгляд на кактус на подоконнике в гостиной. И вдруг заметил то, чего не видел раньше — на самой его макушке, среди колючек, проклёвывался крошечный, нежный бутон. Белый, почти прозрачный. Он собирался зацвести. Здесь и сейчас. Посреди осени, в этой тихой, вымирающей квартире.
Олег не стал его срывать. Не стал выкидывать. Он просто подошёл, дотронулся до горшка — глиняного, шершавого, настоящего. Потом повернулся и вышел из кабинета, не закрывая дверь. Ветер с улицы, влажный и свежий, потянулся за ним в коридор, шевеля бумаги на столе.
В прихожей он надел своё самое старое, поношенное пальто. Взял ключи. На пороге задержался, оглядывая стерильный, безупречный порядок квартиры, которую они когда-то называли домом. Потом щёлкнул выключателем, и темнота поглотила блеск поверхностей.
На лестничной клетке пахло мокрым деревом и чужими обедами. Олег спустился вниз, толкнул тяжелую подъездную дверь. Дождь почти прекратился. Воздух пах озоном и возможностью.
Он не знал, куда идёт. Он знал только, что назад — не вернётся. А в кармане его пальто, на самом дне, лежал тот самый чужой бумажник, который он незаметно взял со стола. Не как улику. Не как трофей. А как пропуск в другую, чужую жизнь, которую ему больше не нужно было охранять. Он вынул его на следующем углу и опустил в урну, даже не открывая. Пусть ищет.
А где-то высоко, в опустевшей квартире с приоткрытым окном, на колючем стебле среди трещин в потолке и тишины, раскрывался навстречу сырому воздуху хрупкий, белый, никому не принадлежащий цветок.
P.S. Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!