Каскад. Научно-фантастический рассказ

Глава 1: Двести сорок семь

Двести сорок семь источников света.

Лира открыла глаза — и мир обрушился на неё, как всегда, без предупреждения, без жалости, без права на апелляцию. Двенадцать ламп мерцали на пятидесяти герцах — европейский стандарт, — три на шестидесяти — американское оборудование в восточном крыле здания напротив, — остальные двести тридцать два источника горели ровно, но её мозг не мог решить, какой свет настоящий, потому что все были настоящими, все одновременно, все с одинаковым приоритетом.

Она лежала на спине и считала. Счёт помогал. Счёт создавал иллюзию контроля.

Потолок её квартиры был базовым туманом — низкая плотность, некогерентные частицы, не требующие подтверждения наблюдателя. Поэтому она не проваливалась сквозь пол. Поэтому могла спать. Поэтому платила втрое больше за жильё, где активных конфигураций было меньше двадцати процентов.

Семь слоёв запаха. Она разложила их автоматически, как раскладывала каждое утро последние тридцать четыре года: собственный пот (кортизол, адреналин, следы вчерашнего кофе), пыль с преобладанием синтетических волокон, озон от ионизатора — единственная роскошь, которую она себе позволяла, — пластик корпуса терминала (ABS-полимер, следы формальдегида из дешёвой китайской электроники), плесень в вентиляционной шахте тремя этажами выше, готовящийся завтрак соседа (яйца, масло, подгоревший тост), и под всем этим — запах города. Запах семи миллиардов людей, чьё коллективное дыхание поддерживало эту реальность в рабочем состоянии.

Лира села. Мышцы спины протестовали — она спала скрючившись, как всегда, пытаясь занять как можно меньше пространства. Меньше пространства — меньше входящих данных. Меньше данных — меньше боли.

Не помогало. Никогда не помогало.

Она встала и прошла в ванную, не включая свет. Двести сорок семь источников и так заливали квартиру — сквозь окна, сквозь щели в стенах, сквозь сам туман, который слабо фосфоресцировал в местах повышенной когерентности. Зеркало показало ей лицо, которое она давно перестала узнавать: тёмные круги под глазами, запавшие щёки, серо-зелёные радужки, никогда не останавливающиеся на одной точке.

Глаза «нулевой».

Она сплюнула в раковину. Слюна была розоватой — дёсны кровоточили. Побочный эффект хронического стресса, сказал бы врач, если бы она когда-нибудь пошла к врачу. Но врачи носили precision-импланты, как и все остальные, и рядом с Лирой их диагностическое оборудование начинало выдавать противоречивые показания. Туман в медицинских приборах не получал от неё подтверждающего сигнала и вёл себя хаотично.

Она была ошибкой. Глитчем в системе. Аномалией, которую реальность пыталась отторгнуть — и не могла.

На кухне — если эти три квадратных метра можно было назвать кухней — она приготовила кофе. Ручная кофеварка, никакой электроники, никакого тумана. Только металл, стекло и кипяток. Запах свежемолотых зёрен добавился к утренней какофонии, но этот запах она выбрала сама. Это делало его терпимым.

Пока кофе заваривался, Лира подошла к двери в конце коридора.

Комната Томаша.

Три месяца. Девяносто один день. Две тысячи сто восемьдесят четыре часа с тех пор, как она видела его в последний раз. Он стоял на пороге этой самой квартиры, его лицо было странно расслабленным, глаза — те же серо-зелёные, что и у неё, фамильная черта — смотрели куда-то сквозь неё.

«Я нашёл способ», — сказал он тогда.

«Способ что?»

«Видеть. По-настоящему видеть. Не так, как ты — не весь этот шум. Но... дальше. Глубже».

Она не поняла. Она редко понимала Томаша, когда он говорил о своей работе. Он был нейроинженером в «Гармонии» — одним из тех, кто проектировал precision-импланты, кто калибровал карты реальности, кто решал, что человечество будет воспринимать как настоящее. Он был частью машины.

Но он был её братом. Единственным человеком, который никогда не отводил глаз, когда туман рядом с ней начинал осциллировать. Единственным, кто помнил, как она кричала по ночам в детстве, захлёбываясь сенсорным потоком, который другие дети просто не замечали.

«Ты справишься», — говорил он тогда, десятилетней Лире, свернувшейся в углу комнаты с ладонями, прижатыми к ушам. — «Ты самая сильная из нас всех. Ты видишь всё — и не сходишь с ума. Это не проклятие. Это...»

Он никогда не заканчивал эту фразу. Потому что оба знали, что это было проклятие. Но он пытался. Он всегда пытался.

А потом он исчез.

Лира положила ладонь на дверь его комнаты. Туман под её пальцами дрогнул — частицы не получали подтверждающего сигнала и не знали, быть им твёрдыми или нет. Она почувствовала, как дверь на мгновение стала возможной, будто её можно было просто раздвинуть, как воду.

Она отдёрнула руку.

Не сейчас. Не сегодня.

Кофе был горьким и горячим — именно таким, каким она его любила. Лира пила, стоя у окна, и смотрела на город, который не был городом.

Мегаполис из utility fog раскинулся до горизонта. Башни, которые меняли форму в зависимости от времени суток. Мосты, которые существовали, только когда по ним кто-то шёл. Парки, чья листва была вычислена алгоритмом «оптимального визуального комфорта». Красиво. Эффективно. Согласовано.

Для всех, кроме неё.

Для Лиры город был хаосом. Она видела не готовые структуры — она видела процесс. Миллиарды частиц, непрерывно пересобирающих себя. Волны когерентности, катящиеся от серверов «Гармонии». Зоны нестабильности, где консенсус ослабевал. И людей — маленькие сгустки уверенности, чьи precision-импланты транслировали в туман подтверждающие сигналы.

Я вижу это. Я вижу тебя настоящим.

Но они не видели её.

Кафе называлось «Равновесие» — маленькая ирония владельца, бывшего нейрофизиолога с чувством юмора. Это было одно из немногих мест в городе, где Лира могла работать: минимум активных конфигураций, стены из настоящего бетона (дорого, старомодно, надёжно), и клиентура, которая знала, что здесь можно найти «нулевую».

Лира села в углу, спиной к стене. Отсюда она видела всё помещение — семнадцать источников света, три посетителя, одну официантку с имплантом третьего поколения (она заметила по едва заметному зазору между движениями глаз и поворотом головы — синхронизация была неидеальной).

Её клиент опаздывал.

Она достала терминал — древний, без облачной синхронизации, без тумана внутри — и проверила сообщения. Одно от домовладельца (оплата за следующий месяц), одно от анонимного источника с координатами и временем (сегодняшняя встреча), и одно...

Лира замерла.

Неизвестный отправитель. Нет обратного адреса. Нет метаданных. Просто текст:

«Приходи. 47.3891°N, 8.5142°E. Сегодня. После заката».

И в конце — три буквы, которые она узнала бы из миллиона:

«Т.В.»

Томаш Войцех.

Её руки не дрожали. Она приучила их не дрожать. Но что-то внутри — какой-то орган, которому у неё не было названия — сжалось так сильно, что она на мгновение забыла, как дышать.

Координаты. Она знала эти координаты. Окраина заброшенной зоны. Место, где туман был некогерентен, где консенсус не дотягивался, где жили те, кто отказался от реальности.

Или от той версии реальности, которую «Гармония» называла единственной.

— Вы — та самая?

Лира подняла глаза. Мужчина средних лет, дорогой костюм, precision-имплант последнего поколения (почти незаметный, только лёгкое сияние за левым ухом). Нервный. Его пальцы барабанили по столу с частотой около четырёх герц — повышенная тревожность, возможно, расстройство адаптации.

— Зависит от того, кого вы ищете, — сказала она.

— Мне сказали, вы можете... — Он огляделся, понизил голос. — Вы можете видеть, когда что-то не так. Когда реальность... соскальзывает.

Лира откинулась на спинку стула. Стандартный клиент. Кто-то, чей precision начал сбоить. Кто-то, кто видит слишком много и не понимает, что делать с этой информацией.

— Садитесь, — сказала она. — И постарайтесь не паниковать.

Он сел. Его чашка — кофе, который он заказал до её прихода — осциллировала на столе. Шесть переключений в секунду. На столе. На полу. На столе. На полу. Туман не мог определить состояние.

Для него чашка была неподвижна. Для Лиры она была квантовой суперпозицией, ожидающей коллапса.

— Как давно? — спросила она.

— Что?

— Как давно вы видите... несоответствия?

Он сглотнул.

— Три недели. Может, четыре. Сначала мелочи. Углы комнат. Они как будто... не сходились. Потом люди. Моя жена. Она говорила что-то, а я слышал... слышал другое. Как будто два звука накладывались друг на друга.

Лира кивнула. Классическая десинхронизация. Его precision-имплант терял калибровку. Предсказательная модель в его мозгу начинала расходиться с консенсусной картой, и разрыв генерировал ошибки. Пока — мелкие. Но без коррекции...

— Положите руку на стол, — сказала она. — Ладонью вниз.

Он подчинился. Его рука — бледная, с тонкими пальцами музыканта или программиста — легла на тёмное дерево.

Лира смотрела.

Она не использовала никаких приборов. Приборы лгали рядом с ней. Она смотрела сама — своими глазами, своим мозгом, который отказывался фильтровать что-либо.

Туман вокруг его руки вёл себя предсказуемо. Частицы получали сигнал от его импланта и выстраивались в стабильную конфигурацию. Стол под его ладонью был твёрд. Рука существовала. Всё согласовано.

Но.

Лира видела зазор. Крошечный, меньше миллиметра. Точку, где предсказание его мозга и входящие данные не совпадали. Его рука была здесь — но его карта реальности говорила, что она на полсантиметра левее. И туман, не зная, кому верить, колебался.

— Ваш левый precision-модуль, — сказала она. — Когда вы последний раз проходили калибровку?

Он побледнел.

— Я... я не...

— Дайте угадаю. Вы работаете в финансовом секторе. Много экранов, много данных, высокая когнитивная нагрузка. Вы принимаете стимуляторы, чтобы справляться. И вы пропустили последние две плановые синхронизации, потому что были слишком заняты.

Молчание было ответом.

— Ваш имплант перегружен, — сказала Лира. — Он не успевает обрабатывать входящий поток и начинает пропускать обновления консенсуса. Отсюда — расхождения. Углы, звуки, положение предметов. Ваш мозг видит одно, а мир — другое.

— Это... это опасно?

Да, подумала она. Это опасно. Потому что если твоя карта слишком сильно разойдётся с консенсусом, ты станешь как я. Ошибкой. Глитчем. Чем-то, что реальность попытается отторгнуть.

Но вслух она сказала:

— Идите на калибровку. Сегодня. Скажите, что у вас срочный случай. Они поймут.

Он кивнул, уже вставая. Потом остановился.

— А вы? Как вы... как вы живёте с этим? Видя всё это?

Лира посмотрела на его чашку. Она всё ещё осциллировала. На столе. На полу. На столе.

— Я смотрю, на чём ваш мозг соглашается с большинством, — сказала она. — Там, где согласие — там туман стабилен.

— И это... правда?

Она почти улыбнулась.

— Это не правда. Это голосование.

Координаты вели на окраину города, туда, где бетон и сталь заканчивались и начинался хаос.

Лира добралась до границы за два часа до заката. Общественный транспорт не ходил в эту часть города — слишком мало наблюдателей, слишком слабый консенсус. Рельсы теряли когерентность, и поезда рисковали провалиться сквозь собственную структуру.

Она шла пешком. Последние три километра — по дороге, которая местами была асфальтом, а местами — воспоминанием об асфальте.

Заброшенная зона начиналась без предупреждения. Просто в какой-то момент воздух стал другим. Плотнее. Непредсказуемее. Туман здесь не получал команд от серверов и существовал в состоянии, которое инженеры называли «примитивным». Базовая физика работала — гравитация, электромагнетизм, — но сложные конфигурации распадались.

Для обычного человека это было бы кошмаром. Их precision-импланты сошли бы с ума, пытаясь синхронизировать карту реальности с чем-то, что отказывалось быть картируемым.

Для Лиры это было облегчением.

Впервые за день она почувствовала, как напряжение отпускает плечи. Сенсорный поток никуда не делся — она по-прежнему видела частицы, слышала шум некогерентного тумана, ощущала микровибрации нестабильной материи под ногами. Но здесь не было консенсуса, который нужно было игнорировать. Не было активных конфигураций, которые её мозг отказывался подтверждать. Не было войны между тем, что она видела, и тем, что ей полагалось видеть.

Здесь был просто хаос.

Честный, непретенциозный хаос.

— Дальше не советую.

Голос пришёл откуда-то справа. Лира повернулась — рука уже скользнула к ножу на бедре, единственному оружию, которое работало рядом с ней без сбоев.

Женщина. Старше её — может быть, шестьдесят, может быть, больше. Седые волосы, собранные в неаккуратный узел. Кожа — странная, слегка мерцающая, как будто туман проник под эпидермис и остался там. Глаза — разные цвета, левый карий, правый почти белый.

— Шумовица, — поняла Лира.

Женщина улыбнулась.

— Мы предпочитаем «свободные». Но да. Двадцать два года без импланта. Марта.

Она не протянула руку — жители заброшенных зон избегали физического контакта. Прикосновение здесь могло означать что угодно. Туман не знал, как реагировать на взаимодействие тел, и иногда реагировал... плохо.

— Лира, — сказала Лира. — Хотя ты уже знаешь.

— Знаю. Ты — сестра Томаша Войцеха. Ты — «нулевая». И ты идёшь на встречу, которая изменит твою жизнь. — Марта наклонила голову. — Вопрос в том, понимаешь ли ты, что он больше не тот, кого ты помнишь.

Сердце Лиры сбилось с ритма. Она заставила его вернуться. Контроль. Всегда контроль.

— Он прислал мне координаты.

— Да. Он приходил к нам три недели назад. Задавал вопросы. О blankets. О границах личности. О том, можно ли существовать... иначе.

— Blankets?

Марта вздохнула. В её выдохе Лира услышала двадцать два года жизни без фильтров, без комфорта консенсуса, без права на нормальность.

— Ты знаешь, что такое Markov blanket?

— Статистическая граница между системой и средой. Определяет, где кончается «я».

— Умница. Твой брат был нейроинженером. Он понимал, как это работает на техническом уровне. Но он хотел большего. Он хотел знать, можно ли эту границу... расширить.

Лира почувствовала, как холодеет воздух вокруг неё. Или это был не воздух. Это был туман, реагирующий на её эмоции — здесь, в зоне слабого консенсуса, он был чувствительнее.

— Расширить как?

Марта посмотрела ей в глаза. Левым — карим, тёплым, человеческим. Правым — белым, пустым, видящим.

— Снять. Совсем. Перестать быть отдельной системой. Стать... чем-то большим. Или меньшим. В зависимости от точки зрения.

— Это невозможно.

— Для тебя — да. Ты родилась без способности фильтровать. Твой blanket уже тоньше, чем у других. Но он всё ещё есть. Ты всё ещё ты. Томаш... — Она замолчала. — Томаш нашёл способ.

— Какой?

Марта покачала головой.

— Это тебе лучше спросить у него. Если ты готова к ответу. — Она отступила на шаг, и туман за её спиной сгустился, как будто принимая её обратно. — Но я должна тебя предупредить, Лира Войцех. То, что ты увидишь сегодня — это не твой брат. Это нечто, что было твоим братом. Нечто большее. И меньшее.

— Что это значит?

Марта уже почти растворилась в некогерентном сумраке. Её голос долетел до Лиры, как эхо из другой реальности:

— Твой брат снял границу. Он расширился. Теперь он существует в нескольких версиях реальности одновременно.

Лира шагнула вперёд, пытаясь удержать её взглядом.

— Марта. Подожди. Что значит «несколько версий»?

Ответ пришёл из пустоты, из тумана, из какого-то места между словами:

— Он больше не один человек.

И Лира осталась одна на границе мира, который она знала, и мира, который готовился её разрушить.

Координаты мерцали на экране терминала.

До заката оставался час.

Глава 2: Сквозь стену

Координаты привели её не к Томашу.

Они привели её к воротам «Гармонии».

Лира стояла в тени полуразрушенного здания — одного из тех, что остались от эпохи до тумана, — и смотрела на комплекс, который контролировал реальность семи миллиардов человек. Башни из когерентного тумана поднимались к ночному небу, их поверхность мерцала голубоватым светом — сигналы синхронизации, непрерывно транслируемые в город. Отсюда исходили команды, которые говорили туману, чем быть. Отсюда шла правда — та версия правды, которую человечество договорилось считать единственной.

Для обычного наблюдателя комплекс был красив. Чистые линии, математическая гармония, свет, который казался живым.

Для Лиры он был тюрьмой. Машиной, которая решала за неё, что реально, а что — нет. И которая три месяца назад поглотила её брата.

Сообщение было приманкой. Она поняла это ещё на границе заброшенной зоны, когда Марта исчезла в тумане. Координаты вели не к Томашу — они вели к месту, где Томаш был. К месту, куда она должна была прийти сама.

Он хотел, чтобы она проникла внутрь.

Вопрос — зачем?

Лира проверила снаряжение. Нож на бедре. Инъектор с блокатором боли — не поможет, но даст несколько минут ясности после. Одежда — плотная ткань, закрывающая всё тело. При проходе сквозь активный туман любой открытый участок кожи получал микротравмы. Она выучила это на собственном опыте.

Шрамы на её предплечьях — результат первого прохода, пятнадцать лет назад. Она была девятнадцатилетней идиоткой, которая хотела доказать себе, что её способность — не проклятие. Что она может использовать её. Результат: три дня в больнице, кожа, содранная до мяса, и понимание, что туман не прощает ошибок.

С тех пор она научилась.

Периметр «Гармонии» охранялся по-разному в разных местах. Главные ворота — физическая охрана плюс системы идентификации. Восточное крыло — автоматизированные системы, туман в режиме активной защиты. Северный сектор — административный, слабее всего защищён снаружи, но внутри лабиринт коридоров с постоянным мониторингом.

Лира выбрала западный вход. Технический. Минимум охраны, максимум активных конфигураций. Для обычного человека — непроходим. Для неё — единственный шанс.

Она двинулась вперёд.

Охранник стоял у ворот — один, но с имплантом, связанным напрямую с системой безопасности. Любая аномалия в его поле зрения — и тревога. Любое колебание тумана — и весь периметр блокируется.

Лира не собиралась проходить через ворота.

Она подошла к стене.

Стена была бетоном для всех, кто на неё смотрел. Серый, монолитный, непроницаемый. Три метра высоты, полметра толщины. Охранник знал, что это бетон. Его имплант транслировал это знание в туман. Туман подчинялся.

Но Лира не была частью этого соглашения.

Она положила ладонь на поверхность.

Туман под её пальцами дрогнул.

Она чувствовала его — миллионы частиц, сжатых до плотности камня, вибрирующих на частоте сервера. Они ждали подтверждения. Они требовали подтверждения. Их программирование говорило: «Здесь стена. Ты не можешь пройти. Это — факт».

Лира не подтвердила.

И туман запаниковал.

Она почувствовала это как тошноту — глубокую, физическую, идущую откуда-то из центра груди. Частицы не знали, что делать. Команда сервера говорила «стена». Наблюдатель за её спиной говорил «стена». Но она — она не говорила ничего. Она была пустотой в уравнении, переменной без значения, делением на ноль.

Туман ненавидел деление на ноль.

Лира сделала шаг вперёд.

Это не было как проход сквозь воду. Это не было как проход сквозь воздух. Это было — она искала слово годами и никогда не находила точного — как проход сквозь сопротивление. Как будто сама реальность давила на неё со всех сторон, пытаясь выдавить обратно.

Частицы сжались вокруг её тела. Давление — на грудь, на рёбра, на череп. Она не могла дышать. Не могла слышать ничего, кроме собственного пульса, грохочущего в ушах. Мир сузился до точки — до следующего сантиметра, до следующего шага.

Туман не расступался. Он сопротивлялся. Каждая частица, застрявшая между командой сервера и её молчанием, колебалась с бешеной частотой. Колебания превращались в трение. Трение — в тепло. Она чувствовала, как её кожа нагревается под одеждой, как капилляры лопаются от давления, как синяки расцветают на рёбрах, на бёдрах, на предплечьях.

Боль была везде. Боль была всем.

Она продолжала идти.

Полметра.

Тридцать сантиметров.

Двадцать.

Десять.

Её лёгкие горели. Перед глазами плыли чёрные пятна. Она не помнила, когда в последний раз делала вдох. Туман давил на неё со всех сторон, пытаясь сплющить, пытаясь отменить, как будто она была ошибкой, которую нужно исправить.

Ты не можешь существовать, говорили частицы. Ты не вписываешься в уравнение. Ты — аномалия. Ты — глитч.

Я знаю, ответила она молча. Я всегда знала.

И вышла с другой стороны.

Лира упала на колени. Бетон — настоящий бетон, старый, дотуманный — ударил в её коленные чашечки. Она закашлялась, и кашель принёс с собой привкус крови — медный, солёный, знакомый. Руки дрожали. Синяки уже проступали на запястьях, там, где ткань одежды прилегала неплотно.

За спиной — крик.

Она обернулась.

Охранник смотрел на стену. Его лицо — белое, перекошенное ужасом. Для него стена только что выплюнула что-то. Он видел возмущение — рябь на поверхности, которая должна была быть твёрдой. Он видел, как часть бетона на мгновение потеряла когерентность. Он не видел её — его имплант не регистрировал человека там, где человека быть не могло.

Но он видел последствия.

— База! — Его голос сорвался на крик. — Аномалия в секторе семь-запад! Нужна группа реагирования!

Лира поднялась на ноги. Каждое движение было пыткой. Рёбра — как минимум два ушиба, может быть, трещина. Левая нога отзывалась острой болью при каждом шаге. Инъектор с блокатором оттягивал карман, но она не могла использовать его сейчас. Ей нужна была боль. Боль говорила ей, что она всё ещё жива.

Она двинулась вглубь комплекса.

Внутри «Гармония» была лабиринтом.

Коридоры из активного тумана, меняющие конфигурацию каждые несколько минут. Двери, которые появлялись и исчезали в зависимости от уровня доступа проходящего. Стены, которые слушали — частицы, настроенные на биометрию сотрудников.

Для обычного человека перемещение здесь требовало импланта и допуска. Система знала, кто ты, куда идёшь, и проложила для тебя путь.

Для Лиры комплекс был хаосом.

Туман вокруг неё осциллировал непрерывно. Коридоры расходились и схлопывались. Стены дышали — буквально, пульсируя, как диафрагма гигантского организма. Двери появлялись там, где их не должно было быть, и исчезали, когда она к ним приближалась.

Она видела всё. Каждую частицу. Каждое колебание. Каждую попытку системы понять, что она такое.

И система её не понимала.

Лира шла, ориентируясь на единственное, что имело значение: сигнал. Где-то в глубине комплекса — она чувствовала это, как чувствуют магнитное поле перелётные птицы — находился источник. Не сервер. Не командный центр. Что-то другое. Что-то, что тянуло.

Томаш.

Она не знала, как она это знала. Может быть, это была связь крови. Может быть — что-то, что он сделал с собой, что-то, что теперь резонировало с её собственной аномалией. Но она чувствовала его присутствие, как чувствуют давление в ушах при погружении под воду.

Он был здесь. Где-то.

И он ждал.

Коридор впереди раздвоился. Слева — лестница вниз, в технические уровни. Справа — проход, ведущий к административному крылу. Лира остановилась, прислушиваясь. Не ушами — туман не проводил звук предсказуемо рядом с ней. Она слушала частицами. Вибрациями. Паттернами когерентности.

Справа — много людей. Импланты, пересекающиеся поля восприятия, стабильный консенсус. Там её заметят мгновенно.

Слева — тишина. Слишком много тишины.

Она выбрала лестницу.

Три уровня вниз. Туман здесь был плотнее, темнее — технические зоны требовали меньше «красоты» и больше функциональности. Частицы были грубее, медленнее, их конфигурации — проще. Легче для Лиры. Меньше боли при каждом взаимодействии.

Но легче не значило безопасно.

Она почувствовала их раньше, чем увидела.

Precision-атака.

Это началось как покалывание в затылке — там, где у обычных людей располагался имплант. Потом покалывание превратилось в давление. Давление — в голос. Не слова — скорее, намерение. Директива, вколоченная прямо в нейронную ткань.

Тебя здесь нет.

Лира споткнулась. Её руки — она видела свои руки — начали блёкнуть. Не физически. Перцептуально. Её собственное восприятие себя — своего тела, своего положения в пространстве — размывалось, как акварель под дождём.

Тебя здесь нет. Ты — ошибка. Ты — шум. Тебя не существует.

Она упала на колени. Второй раз за час. Коридор вокруг неё казался нереальным — стены отступали, пол терял твёрдость. Всё становилось условным, вероятностным, необязательным.

Её учили сопротивляться этому. Марта — двадцать два года без импланта — однажды объяснила, как работает precision-атака:

«Они не атакуют твоё тело. Они атакуют твою карту тела. Твоё представление о том, где ты находишься, кто ты такая, существуешь ли ты вообще. Для обычного человека это смертельно — их карта и есть их реальность. Но ты, Лира... ты никогда не доверяла своей карте. Ты видишь сырые данные. Используй это».

Лира закрыла глаза.

Темнота не помогла — она по-прежнему видела частицы сквозь веки, видела мерцание тумана, видела свет, которого не должна была видеть. Но темнота убрала ожидание. Убрала попытку соотнести входящие данные с тем, что должно быть.

Она перестала интерпретировать.

Начала просто воспринимать.

Давление в затылке никуда не делось. Голос по-прежнему твердил: тебя нет, тебя нет, тебя нет. Но теперь она слышала его как внешний сигнал. Не как часть себя. Не как истину. Просто — как шум.

Ещё один источник в какофонии из двухсот сорока семи.

Лира открыла глаза и встала.

Её руки были видимы. Её тело — твёрдо. Она существовала — не потому, что система это подтверждала, а потому, что она сама в этом не сомневалась.

Коридор впереди заканчивался дверью. Не туманной — настоящей, металлической, с механическим замком. Дотуманная технология. Аварийный выход или вход в зону, которую не доверили программируемой материи.

Лира толкнула дверь.

И вошла в переговорную.

Комната была полна людей.

Двенадцать человек сидели вокруг овального стола. Голограммы данных парили над его поверхностью — графики, схемы, карты когерентности. Все говорили одновременно, их голоса накладывались друг на друга, создавая белый шум.

Никто не повернулся к двери.

Лира стояла на пороге — и её никто не видел.

Precision-атака. Не та, что пыталась стереть её самоощущение. Другая. Тоньше. Она была отфильтрована из их восприятия. Их импланты получили команду: «В дверях никого нет». И их мозги послушно выполнили её.

Она была невидимкой.

Лира медленно вошла в комнату. Обошла стол. Изучила лица. Технические специалисты, судя по одежде. Операторы, судя по усталым глазам и следам от гарнитур на висках. И один — во главе стола — другой.

Седые волосы. Голубые глаза — спокойные, уверенные, видящие. Голос — модулированный для максимального доверия, для подчинения, для согласия. Костюм — безупречный, как будто сам туман отказывался помять его ткань.

Сорен Квист.

Она знала это имя. Все знали это имя. Архитектор консенсуса. Человек, который пережил эпоху до тумана и построил новую. Человек, который решал, что человечество будет считать реальным.

Он говорил что-то о «стабилизации северных секторов» и «отклонениях в сенсорных кластерах». Его голос был мягким, убедительным, правильным. Остальные кивали.

Лира подошла к нему.

Встала рядом.

Он не видел её.

Она подняла руку — и ударила его в лицо.

Не сильно. Достаточно, чтобы разбить губу. Достаточно, чтобы проверить.

Сорен вздрогнул. Его голова дёрнулась. Рука машинально поднялась к лицу, коснулась губы, отстранилась. На пальцах — кровь.

Он посмотрел на кровь.

Посмотрел сквозь Лиру.

— Странно, — сказал он. Голос не изменился — всё та же модуляция, всё то же спокойствие. — Сосуд лопнул. Давление, наверное. Мне нужно показаться врачу.

Остальные закивали. Кто-то предложил объявить перерыв. Кто-то вызвал медика. Никто — никто — не посмотрел на Лиру.

Её рука болела от удара. На губе Сорена — кровь от её кулака. И его мозг переписал это в «спонтанный разрыв сосуда».

Не увидел. Не зарегистрировал. Отредактировал.

Это то, что «Гармония» делала со всеми.

Не обманывала — редактировала.

Не скрывала — удаляла.

Лира сделала шаг назад. Потом ещё один. Потом — к двери.

Она должна была уйти. Найти Томаша. Понять, зачем он привёл её сюда. Но что-то — какой-то инстинкт, какое-то чувство — заставило её обернуться.

Сорен смотрел прямо на неё.

Его голубые глаза — больше не спокойные. Внимательные. Видящие.

— Достаточно, — сказал он негромко.

Мир изменился.

Люди за столом замерли — буквально, как статуи. Голограммы погасли. Туман в комнате сгустился, обретая плотность, присутствие. И precision-атака, которая делала Лиру невидимой, — исчезла.

Двенадцать пар глаз уставились на неё.

Лира не двинулась.

Сорен поднялся из кресла. Провёл пальцем по губе, стирая кровь. Улыбнулся — или то, что он считал улыбкой.

— Лира Войцех, — сказал он. — Я ждал тебя.

Кабинет Сорена был настоящим.

Никакого тумана. Стены — дерево, тёмное, старое, может быть, двухсотлетнее. Пол — камень, отполированный тысячами шагов. Мебель — антикварная, дотуманная, с историей. Окно — единственное в комплексе, насколько Лира знала — выходило на город, и сквозь него был виден мегаполис из программируемой материи, раскинувшийся до горизонта.

Контраст был намеренным. Сорен хотел, чтобы посетители понимали: он — не часть системы. Он — над ней.

— Садись.

Это не было просьбой. Лира не села.

— Как ты меня видел? — спросила она.

Сорен обошёл стол — массивный, дубовый, заваленный бумагами (бумагами! В 2087 году!) — и опустился в кресло. Его движения были экономными, точными. Человек, который привык к контролю.

— Precision-атака была тестом, — сказал он. — Я хотел посмотреть, как ты с ней справишься. Большинство нулевых — не справляются. Они ломаются. Их самоощущение слишком хрупкое, слишком зависимое от внешнего подтверждения. Но ты... — Он наклонил голову, изучая её. — Ты отключила интерпретацию. Перешла на сырые данные. Замечательно.

— Ты не ответил на вопрос.

— Я вижу тебя, потому что я выбираю тебя видеть. — Он постучал пальцем по виску. — Мой имплант — не совсем стандартный. Я могу... переопределять некоторые директивы. Включая те, которые касаются восприятия аномалий.

Лира почувствовала, как напрягаются мышцы спины. Он был опасен. Она знала это с первого взгляда. Но теперь она понимала насколько.

— Зачем я здесь?

— Прямолинейность. Хорошо. — Сорен откинулся в кресле. — Ты здесь, потому что твой брат хочет, чтобы ты здесь была. Он прислал тебе координаты. Он ведёт тебя. И я решил... не препятствовать.

— Где Томаш?

— Здесь. В комплексе. На уровне, к которому у тебя нет доступа. — Он поднял руку, предупреждая возражение. — Но я могу тебя провести.

— Почему?

— Потому что мне нужна твоя помощь.

Лира почувствовала, как что-то холодное скользнуло вдоль позвоночника. Не страх — что-то хуже. Понимание.

— Какая помощь?

Сорен встал. Подошёл к окну. Его силуэт — чёрный на фоне мерцающего города — казался вырезанным из другой реальности.

— Ты знаешь, как работает консенсус, — сказал он, не оборачиваясь. — Туман материализует то, на чём соглашается большинство наблюдателей. Их импланты синхронизируют восприятие с картой реальности, которую генерируют наши серверы. Петля замкнута: предсказание, подтверждение, материализация.

— Я знаю.

— Нет. — Он обернулся. — Ты знаешь что, но не как. Утилити-туман работает на квантовом уровне, Лира. Каждая частица существует в суперпозиции состояний, пока наблюдатель не зафиксирует её положение. Но мы пошли дальше. Чтобы стабилизировать макроскопические объекты — стены, мосты, города — система принудительно схлопывает волновую функцию всей локальной реальности. Не одной частицы — всего квантового домена.

Он подошёл к голограмме на столе, провёл рукой. Появилась диаграмма — ветвящееся дерево возможностей, большинство ветвей которого были перечёркнуты красным.

— Каждый раз, когда мы фиксируем состояние тумана, мы отсекаем ветвления. Альтернативные конфигурации, которые могли бы существовать — просто перестают быть. Не метафорически. Физически. Квантовая декогеренция, направленная и контролируемая.

— Вы убиваете возможности.

— Мы выбираем реальность. — Его голос был ровным. — Кто-то должен это делать. Иначе мир существовал бы во всех состояниях одновременно — и ни в одном достаточно долго, чтобы в нём можно было жить.

— Но ты не знаешь, что эта петля — нестабильна. — Он обернулся. Его глаза были холодными. — Семь миллиардов человек, Лира. Семь миллиардов карт реальности, которые нужно синхронизировать. Семь миллиардов точек, где предсказание может разойтись с данными. Мы справляемся — пока. Но система расшатывается. Каждый год — немного больше. Каждое поколение — немного слабее.

— И что?

— И нам нужен якорь. Точка абсолютной стабильности. Кто-то, чьё восприятие не зависит от консенсуса и не подвержено дрейфу. Кто-то, чья карта реальности — неподвижна.

Лира поняла.

— Нулевая.

— Да. — Сорен шагнул к ней. — Ты — не ошибка, Лира. Ты — решение. Твой мозг не фильтрует ничего — и поэтому не искажает ничего. Ты видишь мир как он есть, без слоя интерпретации. Если мы загрузим твоё восприятие в систему, используем его как эталон — консенсус станет непоколебимым. Навсегда.

— Загрузите?

— Серия глубоких сканирований. Картирование твоих нейронных паттернов. Экстракция того, что делает тебя тобой — и интеграция этого в ядро системы.

Слова звучали почти мягко. Почти разумно. Но Лира слышала то, что он не говорил.

— Вы хотите скопировать меня.

— Мы хотим сохранить тебя. То, что делает тебя особенной. Твоё тело — это просто... контейнер. Оболочка. Мы можем перенести сущность в нечто большее.

— И что останется от меня?

Сорен не ответил сразу. Это было ответом само по себе.

— Ты получишь то, чего никогда не имела, — сказал он наконец. — Покой. Ты больше не будешь видеть двести сорок семь источников света. Не будешь чувствовать семь слоёв запаха. Не будешь ощущать, как туман сопротивляется твоему существованию. Ты станешь... частью системы. Частью всего.

— Частью вашей системы.

— Частью единственной системы. — Он развёл руками. — Посмотри вокруг, Лира. Мир работает. Люди не умирают от войн. Не голодают. Не убивают друг друга из-за разногласий в восприятии реальности. Мы создали согласие. Да, оно несовершенно. Да, оно требует контроля. Но альтернатива...

— Альтернатива — это что случилось до.

— Именно.

Лира молчала. Она думала о том, что видела в переговорной. О крови на губе Сорена, которую его мозг переписал в «лопнувший сосуд». О том, как легко система удаляла неудобное. Неудобное восприятие. Неудобных людей.

Неудобные версии реальности.

— Где Томаш? — повторила она.

Сорен вздохнул.

— Томаш... сложный случай. Он был одним из лучших наших инженеров. Он понимал систему лучше, чем кто-либо. И именно поэтому он... сломался.

— Сломался?

— Он нашёл что-то. В данных. Что-то, что его... изменило. — Сорен отвёл взгляд. — Три месяца назад он снял свой Markov blanket. Растворил границу между собой и системой. Теперь он... я даже не знаю, как это описать. Он везде. И нигде. Он существует в нескольких конфигурациях одновременно.

— Несколько версий, — прошептала Лира.

— Да. Он видит ветвления, которые мы удаляем. Альтернативные конфигурации тумана. Альтернативные версии событий. Альтернативные... — Сорен замолчал. — Он видит слишком много. И он хочет показать это тебе.

— Почему мне?

— Потому что ты — единственная, кто может это выдержать. Твой мозг уже работает на сырых данных. Для тебя увидеть то, что видит он, — не смерть. Просто... расширение.

Дверь за спиной Лиры открылась.

Она обернулась.

На пороге стояла молодая женщина. Двадцать пять, может быть, двадцать восемь. Короткие рыжие волосы, веснушки на носу, нервные пальцы, теребящие край планшета. Имплант за ухом мерцал — она была онлайн, подключена к системе, часть машины.

— Кира Анваль, — сказал Сорен. — Один из наших лучших операторов. Она будет тебя сопровождать.

Кира смотрела на Лиру — и в её глазах было что-то странное. Не страх. Не отвращение. Что-то другое.

Любопытство?

— Так это правда, — сказала Кира. Её голос был тихим. — Ты действительно... видишь.

— Вижу что?

— Всё.

Лира не ответила. Она смотрела на Сорена, который улыбался своей не-улыбкой.

— Кира проведёт тебя к Томашу, — сказал он. — Но помни, Лира: то, что он покажет тебе — это не вся правда. Это его правда. Его интерпретация. Система — не враг. Система — это то, что держит мир вместе.

— А что, если мир не должен быть вместе?

Сорен наклонил голову.

— Тогда мы все умрём. Снова.

Он отвернулся к окну. Разговор был окончен.

Кира шагнула в сторону, освобождая проход. Её рука — Лира заметила — дрожала.

— Идём, — сказала она. — Он ждёт.

Лира двинулась к двери. На пороге она остановилась.

— Сорен.

Он не обернулся.

— Что Томаш нашёл? В данных? Что его изменило?

Молчание. Потом — тихий голос, почти шёпот:

— Он нашёл цену. Цену консенсуса. То, что мы удаляем, чтобы реальность оставалась стабильной. И он решил, что эта цена — слишком высока.

— Какая цена?

Сорен обернулся. Его глаза — Лира впервые увидела это — были усталыми. Под маской контроля, под модуляцией голоса, под безупречностью костюма — была усталость человека, который слишком долго нёс слишком тяжёлый груз.

— Он хочет встретиться с тобой, — сказал Сорен. — Но ты можешь не узнать его.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Кира ждала в коридоре, её лицо освещено мерцанием импланта.

— Готова? — спросила она.

Лира не была готова. Она не была готова с той минуты, как открыла сообщение от Томаша. Но она кивнула.

И пошла вниз, в глубины комплекса, туда, где её брат — или то, что осталось от её брата — ждал, чтобы показать ей правду.

Правду, которая изменит всё.

Глава 3: Та, кем я могла быть

Они спускались.

Лифт не работал — или работал, но не для Лиры. Туман в шахте осциллировал с такой частотой, что кабина отказывалась стабилизироваться в её присутствии. Кира извинилась — коротко, неловко, как будто это была её личная вина — и повела её по лестнице.

Семь уровней вниз. Потом ещё три. Потом — коридор, который не должен был существовать.

— Эта зона не отмечена на картах, — сказала Кира. Её голос эхом отражался от стен, которые здесь были не туманом, а чем-то другим. Чем-то старым. — Официально её нет.

— А неофициально?

Кира не ответила. Её имплант мерцал — она получала данные, которыми не делилась. Лира видела это по микродвижениям её глаз, по едва заметному напряжению в плечах.

— Ты боишься, — сказала Лира.

— Да.

— Чего?

Кира остановилась. Обернулась. В полумраке коридора её веснушки казались тёмными точками на бледном лице.

— Я работаю в «Гармонии» четыре года, — сказала она. — Я видела вещи... странные вещи. Аномалии в данных. Участки консенсуса, которые исчезали без причины. Людей, которых система переставала регистрировать — не мёртвых, просто... убранных из уравнения. Я задавала вопросы. Мне говорили не задавать.

— И ты перестала?

— Я перестала задавать вслух. — Кира отвернулась и продолжила идти. — Томаш был единственным, кто отвечал. Он показывал мне данные, которые я не должна была видеть. Он говорил, что система... что она делает что-то. Что-то, о чём мы не знаем.

— Что именно?

Кира остановилась. Не обернулась.

— У меня была сестра.

Лира замерла.

— Была?

— Эмма. Младше меня на три года. — Голос Киры стал глухим, как будто слова приходилось вытаскивать из какого-то глубокого места. — Она работала в восточном секторе. Художник по конфигурациям — проектировала, как должны выглядеть общественные пространства. Она была талантлива. Она была...

Кира замолчала.

— Что случилось?

— Три месяца назад я пришла к ней домой. — Кира всё ещё не оборачивалась. — Я помнила её адрес. Я помнила её лицо. Я помнила, как мы вместе росли, как она плакала, когда умерла наша мать, как смеялась на моём дне рождения. Я помнила сестру.

— И?

— Её квартиры не существовало. — Кира наконец повернулась. Её глаза были сухими, но в них горело что-то страшное. — Дом был. Этаж был. Но на месте её двери — стена. Я проверила базы данных. Эммы Анваль никогда не существовало. Нет записи о рождении. Нет записи о работе. Нет ничего.

— Удаление, — поняла Лира.

— Я думала, что схожу с ума. — Кира прислонилась к стене. Её руки дрожали. — Я помню сестру, которой никогда не было. Как это возможно? Я пошла к Томашу. Он... он показал мне данные. Логи системы. Пробелы. Места, где информация была — а потом её вырезали. И он сказал...

— Что он сказал?

— Что моя сестра была. В альтернативной конфигурации. В версии реальности, которую система решила удалить. И что моя память о ней — это... утечка. Баг. Что-то, что не должно было сохраниться, но сохранилось. — Кира сглотнула. — Он сказал, что я — одна из немногих, кто помнит удалённых. Что мой имплант... дефектный. Как и он сам.

Лира смотрела на неё — на молодую женщину, которая потеряла сестру, которой никогда не существовало. Которая носила в себе память о ком-то, кого система стёрла.

— Поэтому ты помогаешь, — сказала она.

— Поэтому я должна помочь. — Голос Киры стал твёрже. — Эмма была реальной. Она смеялась. Она любила. И её убили — просто потому, что какой-то алгоритм решил, что её версия реальности лишняя. Я не могу... — Её голос сломался. — Я не могу жить в мире, который это делает. И притворяться, что не знаю.

Коридор заканчивался дверью. Не металлической, как та, что вела в кабинет Сорена. Не туманной. Эта дверь была — Лира не сразу нашла слово — неопределённой. Её контуры плыли, как будто она существовала в нескольких состояниях одновременно.

— Дальше я не могу, — сказала Кира. Её голос дрогнул. — Мой имплант... он не справляется. Здесь слишком много шума.

Лира посмотрела на неё. Молодая женщина стояла на границе, за которой её карта реальности переставала работать. За которой всё, во что она верила, начинало расплываться.

— Почему ты здесь? — спросила Лира. — Зачем ты меня привела?

— Потому что Томаш просил. — Кира сглотнула. — Он... он связался со мной. Две недели назад. Я не знаю как — его больше нет в системе, его вообще нет по данным. Но он нашёл способ. Он сказал, что ты придёшь. Что я должна тебя провести.

— И ты послушалась?

— Я... — Кира закрыла глаза. Когда она открыла их, в них было что-то новое. Что-то похожее на отчаяние. — Я больше не могу притворяться, что не вижу. Система делает что-то. Каждую секунду. Что-то, что я не понимаю, но чувствую. Как будто... как будто мир становится меньше. Как будто что-то исчезает — постоянно, непрерывно — и никто не замечает.

Лира кивнула. Она понимала. Она понимала лучше, чем Кира могла представить.

— Возвращайся наверх, — сказала она. — Если Сорен спросит — ты довела меня до двери. Дальше я пошла сама.

— Но...

— Кира. — Лира положила руку ей на плечо. Туман вокруг них дрогнул от прикосновения, но не распался. — То, что там, за дверью — оно не для тебя. Пока. Может быть, потом. Но не сейчас.

Кира смотрела на неё долго. Потом кивнула — один раз, резко — и ушла, не оглядываясь.

Лира осталась одна.

Она положила ладонь на дверь.

И дверь узнала её.

Комната за дверью не была комнатой.

Это было — Лира не знала, как это назвать — пространство. Без стен. Без потолка. Без пола, который можно было бы назвать твёрдым. Она стояла на чём-то, что выглядело как свет — густой, почти осязаемый, — и вокруг неё простиралась пустота, заполненная мерцанием.

Миллионы точек света. Миллиарды. Каждая — отдельная, уникальная, пульсирующая собственным ритмом.

Это было красиво. Это было невыносимо.

— Томаш? — Её голос не отразился эхом. Он просто был — и исчез.

Я здесь.

Голос пришёл отовсюду. Изнутри. Снаружи. Из точек света и из пустоты между ними.

Я везде.

Лира обернулась. Позади неё — там, где секунду назад была дверь — стоял человек.

Нет. Не человек.

Что-то, что было человеком.

Томаш выглядел — и не выглядел — как она его помнила. Те же черты лица: высокие скулы, прямой нос, серо-зелёные глаза, так похожие на её собственные. Но черты плыли. Не метафорически — буквально. Его лицо существовало в нескольких конфигурациях одновременно, накладываясь друг на друга, как кадры плохо склеенной плёнки. Молодой Томаш, двадцатилетний, с огнём в глазах. Томаш-инженер, сорокалетний, усталый, с сединой на висках. Томаш — этот Томаш — без возраста, без формы, без границ.

— Ты пришла, — сказал он. Сказали они. Голоса накладывались друг на друга, как его лица.

— Что ты с собой сделал?

Он улыбнулся. Улыбка была — единственное, что осталось неизменным. Та же улыбка, которой он успокаивал её в детстве, когда мир становился слишком громким.

— Я снял границу. Мой Markov blanket — статистическую оболочку, которая определяла, где кончаюсь «я» и начинается всё остальное. Я расширился.

— До чего?

— До этого. — Он развёл руками, и жест охватил всё пространство — точки света, пустоту, мерцание. — Это — данные, Лира. Сырые данные консенсуса. Каждая точка — отдельное восприятие. Отдельная карта реальности. Семь миллиардов людей — семь миллиардов точек. И я... я вижу их все. Одновременно.

Лира почувствовала, как что-то сжимается в груди. Это был не страх. Это было — горе. Горе по брату, которого она потеряла. По человеку, который был рядом всю её жизнь — и которого больше не было.

— Ты всё ещё ты? — спросила она.

Он наклонил голову. Все версии его лица — синхронно.

— Это сложный вопрос. Я помню всё, что помнил Томаш. Я люблю тебя так же, как любил он. Но я... больше. Я вижу то, чего он не мог видеть. Я понимаю то, чего он не мог понять. — Он шагнул к ней. — И я должен тебе показать.

— Показать что?

— Цену.

Он протянул руку. Его пальцы — размытые, существующие в нескольких положениях одновременно — коснулись её виска.

И мир раскрылся.

Лира видела.

Не глазами — чем-то другим. Чем-то, что Томаш открыл в ней, когда коснулся. Она видела город — тот же город, в котором жила всю жизнь — но иначе. Не одну версию. Тысячи.

Башни, которые существовали и не существовали одновременно. Улицы, которые шли в разных направлениях в зависимости от того, кто смотрел. Люди — боже, люди — которые были и не были, жили и не жили, смеялись и плакали в бесконечных вариациях одного и того же момента.

— Это... — Она не могла закончить фразу.

— Это реальность, — сказал Томаш. Его голос был внутри её головы теперь. — Не консенсус. Не карта. Реальность. Она не одна, Лира. Она никогда не была одной. Каждый момент — это ветвление. Каждый выбор — развилка. Каждое восприятие — отдельный мир.

— Но мы видим только один...

— Потому что «Гармония» удаляет остальные.

Слово упало как камень в воду. Удаляет.

— Смотри, — сказал Томаш. — Смотри внимательно.

Он направил её взгляд — она не знала как, но почувствовала — на одну из точек света. Точка увеличилась, развернулась, стала миром.

Кафе. Маленькое, уютное, с большими окнами и запахом свежей выпечки. За столиком у окна сидела женщина.

Лира узнала её мгновенно.

Это была она сама.

Но — не она.

Эта Лира была другой. Её лицо — расслаблено. Её глаза — спокойные, не мечущиеся по комнате в поисках угроз. Её руки — без шрамов, без синяков, без следов борьбы с реальностью, которая её отторгала. Она смеялась — Лира услышала этот смех, хотя не должна была слышать ничего — и в этом смехе была лёгкость. Радость. Покой.

— Кто это? — прошептала Лира.

— Ты. — Голос Томаша был тихим. Печальным. — Версия тебя, где мутация не сработала. Где твой precision-имплант функционирует нормально. Где ты — часть консенсуса. Где ты счастлива.

Лира смотрела на себя-другую. На женщину, которой она могла бы стать, если бы генетическая лотерея выпала иначе. Эта Лира пила кофе — обычный кофе, в обычном кафе, с обычными друзьями. Она не видела двухсот сорока семи источников света. Не чувствовала семи слоёв запаха. Не ощущала, как туман сопротивляется её существованию.

Она просто жила.

— Почему ты мне это показываешь? — Голос Лиры сломался на середине фразы.

— Потому что ты должна увидеть, что происходит дальше.

Что-то изменилось. Лира не сразу поняла что — но почувствовала. Воздух стал гуще. Цвета — тусклее. Как будто кто-то медленно выкручивал яркость, убавлял громкость, стирал детали.

— Что...

— Рутинная синхронизация, — сказал Томаш. — Происходит каждые несколько секунд. Сервер проверяет консенсус, удаляет расхождения, оптимизирует реальность.

Лира смотрела.

Та-другая-она — счастливая, расслабленная, живая — продолжала смеяться. Но смех становился тише. Её контуры — размытее. Кафе вокруг неё бледнело, как акварель под дождём.

— Нет, — сказала Лира. — Нет, нет, нет...

— Смотри.

Она не могла отвернуться. Томаш не давал ей отвернуться.

Та-другая-Лира подняла голову. Её глаза — серо-зелёные, те же, что в зеркале каждое утро — встретились с глазами Лиры. Сквозь ветвления. Сквозь версии. Сквозь всё, что их разделяло.

В этих глазах не было страха.

Только удивление.

Она не знала, что можно не быть.

А потом её не стало.

Не смерть — отсутствие. Она просто перестала существовать. Кафе исчезло. Друзья, смех, запах выпечки — всё исчезло. На месте мира осталась пустота. Даже не пустота — ничто. Место, где что-то было, а теперь — не было и никогда не будет.

Лира упала на колени.

Она не помнила, как это произошло. Она просто была — стоя — а потом была — на коленях — и между этими двумя состояниями было горе. Огромное, всепоглощающее горе, которое она не знала, как вместить.

— Она была счастлива, — сказала Лира. Слова выходили рваными, как будто кто-то резал их на части. — Она жила. И её просто...

— Удалили. — Томаш опустился рядом с ней. Его присутствие было странным — одновременно тёплым и холодным, близким и далёким. — Она была избыточной. Альтернативной конфигурацией, которая не соответствовала консенсусу. Алгоритм решил: эта версия — лишняя.

— Это убийство.

— Нет. — Его голос был горьким. — Это оптимизация. Так они это называют. Так мы это называли, когда я ещё был частью системы. «Удаление избыточных конфигураций». «Стабилизация консенсуса». «Поддержание когерентности».

— Сколько? — Лира подняла глаза. — Сколько таких... удалений?

Томаш не ответил сразу.

— Миллионы, — сказал он наконец. — Каждую секунду. Альтернативные версии людей. Альтернативные версии событий. Альтернативные изобретения, открытия, решения. Всё, что не вписывается в единственную правильную реальность — уничтожается.

— Но... как? Почему никто не замечает?

— Потому что нечего замечать. — Он развёл руками. — Когда версия удаляется — она никогда не существовала. Нет памяти. Нет следа. Нет даже места, где она была. Консенсус переписывает себя так, будто этой версии не было с самого начала.

Лира думала о той-другой себе. О её смехе. О её глазах — удивлённых, но не испуганных. О том, что эта женщина, эта она, прожила целую жизнь — и эта жизнь теперь была ничем.

— Сорен знает?

— Сорен создал систему. — В голосе Томаша появилась тень чего-то похожего на гнев. — Он помнит эпоху до консенсуса. Войны восприятия. Миллиарды мёртвых. Он решил, что любая цена оправдана, если это предотвратит повторение. И он прав — в каком-то смысле. Мир работает. Люди живут. Но цена...

— Геноцид, — сказала Лира.

— Геноцид возможностей. — Томаш кивнул. — Не людей — версий людей. Не реальности — реальностей. Каждый «фикс» консенсуса уничтожает целые вселенные. Целые бытия. И никто — кроме таких, как я — не видит этого.

Лира медленно поднялась на ноги. Её колени дрожали. Её руки дрожали. Всё её тело было дрожью, попыткой вместить то, что не вмещалось.

— Почему ты мне это показал?

Томаш встал рядом. Его лица — все версии его лиц — смотрели на неё с чем-то похожим на надежду.

— Потому что ты можешь это остановить. Ты — нулевая. Твоё восприятие не привязано к консенсусу. Ты видишь сырые данные. И ты можешь...

— Что? — Она обернулась к нему. — Что я могу? Обрушить систему? Уничтожить консенсус? И тогда что — мир распадётся? Миллиарды людей погибнут?

— Или освободятся.

— Ты не знаешь этого. Ты не можешь знать.

— Нет. — Он покачал головой. — Не могу. Но я знаю другое: каждую секунду, пока система работает, умирают версии тебя. Версии меня. Версии каждого человека на планете. Они были реальны, Лира. Они думали, чувствовали, любили. И их убивают — просто потому, что алгоритм решил: они лишние.

Лира закрыла глаза.

Она думала о той-другой себе. О её улыбке. О её покое — том покое, которого настоящая Лира никогда не знала.

— Она была счастлива, — прошептала она.

— Да.

— И я видела, как она умерла.

— Да.

— Это... — Она открыла глаза. — Это невозможно жить с этим знанием.

— Я знаю. — Томаш протянул руку, но не коснулся её. — Поэтому я расширился. Поэтому снял границу. Потому что если я — везде, если я — все версии себя — то никто не может меня удалить. Я слишком распределён.

— Но ты больше не человек.

— Нет. — Он улыбнулся — печально, нежно, как улыбался в детстве. — Но я всё ещё твой брат.

Лира не знала, сколько времени провела в этом пространстве — минуты, часы, дни. Время здесь не работало так, как снаружи. Оно расслаивалось, существуя в нескольких темпах одновременно.

Томаш показывал ей ещё.

Она видела версии мира, где «Гармония» никогда не была создана — и где войны восприятия действительно уничтожили цивилизацию. Города из пепла. Океаны из мёртвой материи. Туман, ставший хаосом без направления, без смысла.

Она видела версии, где консенсус был мягче — и где мир раскололся на тысячи изолированных реальностей, не способных коммуницировать друг с другом.

Она видела версии, где Томаш не снял свой blanket — и где он умер в лаборатории, сожжённый собственными открытиями.

И она видела — каждый раз, снова и снова — как версии исчезали. Удалялись. Оптимизировались. Как миллионы возможностей схлопывались в одну единственную правильную реальность.

Когда она наконец вышла из пространства Томаша, её лицо было мокрым от слёз, которых она не помнила.

Дверь — та, неопределённая — выпустила её в коридор. Кира ждала там — бледная, с красными глазами.

— Ты была внутри семь часов, — сказала она. — Я думала...

— Я в порядке.

Это была ложь, и обе они это знали.

— Что он тебе показал?

Лира не ответила. Она прошла мимо Киры, к лестнице, к выходу, к воздуху. Ей нужен был воздух. Ей нужно было пространство, где мысли могли бы перестать сталкиваться друг с другом.

Кира догнала её на третьем уровне.

— Лира. Подожди.

Она остановилась. Обернулась.

Кира смотрела на неё — и в её глазах было что-то новое. Что-то сломанное.

— Я видела, — сказала Кира. — Пока ты была там. На моём импланте... данные. Данные, которых не должно быть. Пробелы. Места, где информация — отсутствует. Как будто кто-то вырезал куски из реальности.

— Потому что кто-то их вырезал.

— Это... — Кира сглотнула. — Это правда? То, о чём говорил Томаш? Что система удаляет версии?

Лира посмотрела на неё. На молодую женщину, которая четыре года работала на машину, убивавшую миллионы альтернатив каждую секунду. Которая только что поняла, что её работа — это.

— Да, — сказала она. — Это правда.

Кира отшатнулась, как от удара.

— Тогда что... что нам делать?

Лира не знала. Она не знала, что делать с этим знанием. Как жить с ним. Как быть человеком, который это знает.

— Мне нужно уйти, — сказала она. — Мне нужно подумать.

— Куда?

Лира вспомнила Марту. Границу заброшенной зоны. Место, где консенсус не дотягивался.

— К тем, кто отказался от системы.

Она покинула комплекс тем же путём, каким вошла — сквозь стену. Боль была сильнее, чем раньше — её тело уже было измотано, уже несло на себе следы первого прохода. Но она продолжала идти.

Боль была настоящей.

В мире, где реальность удалялась алгоритмом, настоящая боль была почти роскошью.

Она добралась до границы заброшенной зоны на рассвете. Город за её спиной мерцал в утреннем свете — башни из когерентного тумана, мосты из согласованной материи, миллионы людей, просыпавшихся в единственной правильной реальности.

Лира смотрела на этот мир — и видела цену.

Марта ждала её.

Она стояла на границе — там, где бетон заканчивался и начинался хаос — и курила что-то, что определённо не было табаком. Дым поднимался вверх, закручиваясь в спирали, которые туман не мог определить.

— Ты была у него, — сказала Марта. Это не было вопросом.

— Да.

— Ты видела.

— Да.

Марта кивнула. Затянулась. Выпустила дым.

— Добро пожаловать в клуб тех, кто знает. — Она усмехнулась — горько, без радости. — Мы не берём членские взносы, но выход — только один.

— Какой?

— Перестать быть. Физически или метафизически — на твой выбор.

Они стояли молча. Солнце поднималось выше. Город просыпался.

— Я видела себя, — сказала Лира наконец. — Другую себя. Счастливую.

— И?

— Она умерла. На моих глазах. Просто... исчезла.

Марта не ответила. Она знала. Все, кто отключился от консенсуса, рано или поздно видели. Видели цену. Видели то, что «Гармония» прятала за ширмой стабильности.

— Что мне делать? — Голос Лиры сломался. — Я не могу... я не могу жить с этим знанием. Но я не могу и забыть.

— Ты и не должна забывать. — Марта бросила окурок. Он упал в некогерентный туман и исчез — не сгорел, просто перестал существовать. — Ты должна выбрать.

— Выбрать что?

— Что делать со знанием. — Марта посмотрела на неё — левым глазом, тёплым, человеческим; правым, белым, видящим. — Твой брат предлагает тебе альтернативы. Сорен предлагает контроль. Мы — шумовики — предлагаем... ну, это. — Она обвела рукой хаос вокруг себя. — Существование вне системы. Свободу, которая стоит безумия.

— А четвёртый вариант?

— Какой?

— Ничего не делать. Вернуться в город. Жить как раньше.

Марта рассмеялась. Смех был резким, похожим на кашель.

— Ты думаешь, это возможно? После того, что ты видела?

Лира не ответила. Она знала, что это невозможно. Она знала это с того момента, как та-другая-она посмотрела ей в глаза — удивлённо, но без страха — и исчезла.

— Идём, — сказала Марта. — Тебе нужно отдохнуть. Поесть. Поспать. Думать будешь потом.

Она повела Лиру вглубь заброшенной зоны.

Лагерь шумовиков не был лагерем в привычном смысле.

Это было — пространство. Место, где туман вёл себя иначе. Не хаотично — скорее, свободно. Структуры здесь не подчинялись серверам «Гармонии». Они формировались и распадались по воле тех, кто жил рядом.

Несколько десятков человек — бывшие инженеры, художники, философы, безумцы — обитали среди этого текучего мира. Их тела были другими. Лира видела это: кожа, которая мерцала; глаза, которые меняли цвет; руки, которые иногда становились прозрачными. Двадцать лет жизни вне консенсуса меняли людей.

Марта привела её в убежище — если так можно было назвать пространство, стены которого дышали.

— Здесь ты в безопасности, — сказала она. — «Гармония» не сует сюда нос. Слишком дорого — стабилизировать эту зону значит потратить ресурсы, которые нужны в других местах.

— Почему вы здесь живёте?

— Потому что мы отказались. — Марта села на что-то, похожее на стул, но плывущее. — Отказались от консенсуса. От единственной правильной реальности. От комфорта, который стоит геноцида возможностей.

— И что вы получили взамен?

— Это. — Она обвела рукой пространство. — Свободу. Безумие. Возможность видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хочет «Гармония». — Она помолчала. — И одиночество. Мы не можем вернуться. Не можем общаться с теми, кто остался внутри. Мы — призраки для них. Шум.

Лира села напротив неё. Усталость — физическая, эмоциональная, онтологическая — навалилась на неё всем весом.

— Томаш говорит, что я могу остановить это, — сказала она. — Удаления. Геноцид.

— Как?

— Он не сказал. Только что я — нулевая. Что моё восприятие... особенное.

Марта кивнула медленно.

— Он прав. Ты — уникальна. Твой мозг видит сырые данные, без фильтра. Если бы можно было использовать это как эталон... — Она не закончила мысль.

— Сорен хочет того же. Он говорит — стать якорем. Стабилизировать консенсус навсегда.

— Конечно, он хочет. — В голосе Марты появилась горечь. — Сорен видит в тебе инструмент. Способ сделать систему ещё сильнее. Он не понимает — или не хочет понимать — что проблема не в нестабильности. Проблема в том, что система делает.

— А Томаш? Что он предлагает?

— Ты должна спросить его сама.

— Я спрашивала. Он...

— Он показал тебе проблему. — Марта наклонилась вперёд. — Но он не сказал тебе решение, верно? Потому что решения — любого решения — нет без цены. И он хочет, чтобы ты выбрала сама.

Лира молчала. Она думала о трёх путях, которые открывались перед ней.

Контроль — стать частью машины, которая убила счастливую Лиру. Стабилизировать геноцид. Сделать его вечным.

Отказ — остаться здесь, среди шумовиков, вне системы. Наблюдать, как мир продолжает терять свои альтернативы. Ничего не делать.

Или...

— Есть третий путь, — сказала она вслух.

Марта смотрела на неё молча.

— Обрушить систему. Уничтожить консенсус. Освободить... всех.

— И убить миллиарды. — Голос Марты был ровным. — Мир из тумана, Лира. Города, мосты, дома — всё это держится на консенсусе. Без него — хаос. Структуры распадутся. Люди погибнут. Не альтернативные версии — настоящие люди. Те, кто существует сейчас.

— Я знаю.

— И ты готова на это?

Лира не ответила.

Она не была готова ни на что. Она была — сломана. Расколота надвое знанием, которое не вмещалось в человеческую голову.

Она закрыла глаза.

И услышала голос.

Пора выбирать, сестра.

Она открыла глаза.

Томаш стоял в центре убежища. Его фигура — размытая, существующая в нескольких версиях одновременно — мерцала в свете, который шёл ниоткуда.

— Ты здесь, — сказала Лира.

— Я везде. — Он улыбнулся. — Но сейчас мне нужно быть здесь. С тобой.

Марта поднялась. Её лицо — впервые за всё время — выражало что-то похожее на страх.

— Томаш. Ты не должен...

— Должен. — Он не смотрел на неё. Он смотрел на Лиру — всеми своими версиями, всеми своими глазами. — Время вышло. Сорен знает, что ты была у меня. Он знает, что ты видела. Он не позволит тебе остаться в стороне.

— Что он сделает?

— Он предложит тебе выбор. Его выбор. И если ты откажешься... — Томаш не закончил.

Лира поднялась. Её ноги дрожали, но она заставила себя стоять.

— Тогда скажи мне. Скажи, какие у меня варианты. Все.

Томаш шагнул к ней. Его рука — та, что была ближе всего к реальной — поднялась, коснулась её щеки. Прикосновение было холодным и тёплым одновременно.

— Три варианта, — сказал он. — Три вида насилия. И ты должна выбрать.

Его глаза — серо-зелёные, такие же, как у неё — смотрели с чем-то похожим на любовь.

И на сожаление.

— Пора выбирать, сестра.

Глава 4: Триада

Они пришли за ней на рассвете.

Не солдаты — операторы. Двенадцать человек в серых комбинезонах, с имплантами, мерцающими синхронно. Они не несли оружия — оружием был сам туман, подчинявшийся их коллективному восприятию. Они окружили убежище шумовиков, и воздух вокруг сгустился, становясь почти твёрдым.

Марта стояла на пороге, её белый глаз светился в полумраке.

— Они не могут войти, — сказала она. — Здесь слишком много шума. Их импланты не справятся.

— Им не нужно входить. — Лира смотрела на операторов сквозь колеблющуюся стену убежища. — Они ждут меня.

— Ты не обязана идти.

— Обязана.

Томаш — или то, что было Томашем — материализовался рядом с ней. Его присутствие было тяжёлым, как будто он притягивал к себе частицы из окружающего пространства.

— Сорен не отступит, — сказал он. — Он знает, что ты видела. Он знает, что ты понимаешь. Для него ты — либо решение, либо угроза.

— Третьего не дано?

— Третье — это то, что я предлагаю. — Его голоса — все версии его голосов — слились в один. — Но для этого тебе нужно быть там. В центре. У ядра системы.

Лира обернулась к нему.

— Ты хочешь, чтобы я пошла.

— Я хочу, чтобы ты выбрала. — Он не отвёл взгляда. — Настоящий выбор. Не побег. Не уклонение. Решение.

Она думала о той-другой себе. О её глазах — удивлённых, но не испуганных. О том, как она исчезла, даже не поняв, что умирает.

— Ладно, — сказала Лира. — Я иду.

Марта схватила её за руку. Её пальцы были холодными, почти прозрачными.

— Если ты не вернёшься...

— Тогда ты будешь знать, какой выбор я сделала.

Она высвободилась и шагнула сквозь стену убежища.

Туман узнал её — и расступился.

Операторы не пытались её схватить. Они просто окружили — живой эскорт, двенадцать пар глаз, двенадцать имплантов, транслирующих её положение в систему. Лира шла в центре этого кольца, и туман вокруг неё осциллировал с бешеной частотой.

Они двигались через город — через настоящий город, не заброшенную зону. Мимо башен, которые меняли форму при их приближении. Мимо людей, которые не видели процессию — их импланты отфильтровывали аномалию. Мимо структур, которые Лира видела насквозь: туман, притворяющийся бетоном; свет, притворяющийся солнцем; реальность, притворяющаяся настоящей.

Комплекс «Гармонии» вырос перед ней — те же башни, тот же мерцающий свет. Но теперь Лира видела больше. Она видела потоки данных, текущие от серверов к имплантам. Видела волны консенсуса, накатывающие на город каждые несколько секунд. Видела удаления — мгновенные вспышки пустоты там, где только что были альтернативные конфигурации.

Каждая вспышка была смертью.

Каждая секунда — геноцидом.

Её провели внутрь — не через стену, а через главные ворота. Коридоры раздвигались перед ней, двери открывались сами. Система знала, что она здесь. Система ждала.

Центр управления располагался в сердце комплекса — огромное пространство, заполненное операторами. Сотни людей сидели за терминалами, их импланты мерцали в унисон. На стенах — экраны с данными: карты когерентности, графики стабильности, потоки синхронизации. Всё это было живым — пульсирующим, дышащим организмом, который поддерживал единственную правильную реальность.

Сорен ждал её в центре.

Он стоял на возвышении — платформе из твёрдого света, окружённой голограммами данных. Его лицо было спокойным, его глаза — холодными. Рядом с ним — Кира, бледная, с красными глазами, как будто она не спала всю ночь.

— Лира Войцех. — Голос Сорена разнёсся по залу, усиленный системой. — Добро пожаловать домой.

— Это не мой дом.

— Нет? — Он улыбнулся — той же не-улыбкой, что и раньше. — А где твой дом? В заброшенной зоне? Среди шумовиков, которые отказались от реальности? Среди хаоса, который пожирает сам себя?

Лира не ответила. Она смотрела на Киру — на молодую женщину, которая привела её к Томашу. Которая видела данные. Которая знала.

Кира отвела взгляд.

— Ты видела, что показал тебе твой брат, — продолжил Сорен. — Ты видела цену. Альтернативные версии, которые мы удаляем. Возможности, которые мы оптимизируем. Я не буду притворяться, что этого не существует.

— Ты называешь это оптимизацией?

— Я называю это выживанием. — Его голос стал жёстче. — Ты молода, Лира. Ты не помнишь, что было до. Войны восприятия. Миллиарды мёртвых. Мир, разорванный на куски конфликтующими реальностями. — Он шагнул к ней. — Я был там. Я видел, как города исчезали в хаосе. Как люди убивали друг друга за право определять, что реально. Консенсус — не идеальное решение. Но это единственное решение, которое работает.

— За счёт тех, кого вы удаляете.

— За счёт тех, кто никогда не существовал. — Сорен развёл руками. — Альтернативные версии — не люди, Лира. Они — возможности. Потенциалы. Квантовые флуктуации, которые не схлопнулись в реальность. Мы не убиваем — мы выбираем.

— Та-другая-я была реальна. Она смеялась. Она чувствовала. Она смотрела на меня, когда умирала.

Молчание.

Сорен наклонил голову.

— Твой брат показал тебе это?

— Да.

— И что ты почувствовала?

Лира сжала кулаки. Ногти впились в ладони — боль была настоящей, якорем в мире, который расползался под ногами.

— Горе. Ярость. Ненависть.

— К кому?

— К системе. К тебе. К миру, который позволяет это делать.

Сорен кивнул — медленно, как будто она сказала именно то, что он ожидал.

— Хорошо, — сказал он. — Ненависть — честная эмоция. Но ненависть не решает проблему. Ненависть только разрушает. — Он поднял руку. — Позволь мне показать тебе альтернативу.

Голограммы вокруг него изменились. Вместо данных — образы. Мир до консенсуса. Города в огне. Люди, убивающие друг друга. Туман, ставший оружием — формирующий клинки, стены, ловушки. Хаос, который не заканчивался.

— Сто двадцать лет назад, — сказал Сорен, — человечество получило туман. Программируемую материю. Возможность создавать реальность силой мысли. И мы едва не уничтожили себя. Потому что у каждого была своя реальность. Свои правила. Свои истины. Мы не могли договориться даже о том, что такое верх и низ.

Образы менялись. Войны. Массовые безумия. Зоны, где туман стал ядовитым — настолько противоречивые команды он получал.

— Консенсус был спасением, — продолжил Сорен. — Не контролем — соглашением. Мы создали систему, которая синхронизировала восприятие. Которая давала людям общую реальность. Да, это требует жертв. Да, это требует удалений. Но альтернатива — смерть. Для всех.

Он подошёл к ней ближе. Его глаза — Лира впервые заметила это — были усталыми. Под маской контроля скрывался человек, который слишком долго нёс слишком тяжёлый груз.

— Я предлагаю тебе выбор, — сказал он. — Стать частью решения. Твоё восприятие — уникально. Ты видишь мир без фильтра. Если мы используем это как эталон — консенсус станет стабильнее. Удалений будет меньше. Мы сможем сохранить больше альтернатив, потому что система не будет дрейфовать.

— А что будет со мной?

— Ты станешь частью системы. — Он не отвёл взгляда. — Твоё сознание — распределённым. Ты не умрёшь — ты расширишься. Как твой брат. Только... внутри системы, а не снаружи.

— Я стану инструментом.

— Ты станешь якорем. — Он положил руку ей на плечо. — И ты больше не будешь страдать. Больше не будешь видеть двести сорок семь источников света. Больше не будешь чувствовать, как туман сопротивляется твоему существованию. Ты станешь частью всего. И ты спасёшь мир.

Лира смотрела на него. На человека, который построил систему, убивающую миллионы возможностей каждую секунду. Который верил — искренне верил — что это необходимо.

— А если я откажусь?

Сорен убрал руку.

— Тогда ты станешь угрозой. — Его голос был ровным. — Ты знаешь слишком много. Ты можешь дестабилизировать консенсус одним своим присутствием. Я не могу позволить тебе уйти.

— Ты убьёшь меня?

— Я удалю тебя. — Он произнёс это без эмоций. — Как удаляю всё, что угрожает стабильности. Не из жестокости — из необходимости.

Лира открыла рот, чтобы ответить —

И мир изменился.

Томаш появился не из двери.

Он появился отовсюду.

Частицы тумана в зале — все разом — сдвинулись. Экраны погасли. Голограммы замерли. Операторы за терминалами схватились за головы — их импланты кричали, получая противоречивые команды.

И в центре этого хаоса соткался Томаш.

Не один. Множество.

Его фигуры — десятки, сотни версий — заполнили пространство вокруг Лиры. Каждая — немного другая. Молодой Томаш, старый Томаш, Томаш-инженер, Томаш-ребёнок, Томаш-нечто, что уже не было человеком. Все смотрели на Сорена одинаковыми глазами.

— Ты не сказал ей всю правду, — произнесли они хором.

Сорен отступил. Впервые — Лира видела это — на его лице появился страх.

— Томаш. Ты не должен быть здесь.

— Я везде. — Голоса слились в один. — Я в каждой частице тумана. В каждом сервере. В каждом импланте. Ты не можешь меня удалить, Сорен. Я слишком распределён.

— Что ты хочешь?

— Чтобы моя сестра знала правду. Всю правду. — Томаш — все версии Томаша — повернулись к Лире. — Он предложил тебе контроль. Стать якорем. Стабилизировать консенсус. Но он не сказал, что это значит.

— Что это значит?

— Это значит — вечность. — Голос Томаша был тихим, почти нежным. — Ты не умрёшь, Лира. Но ты и не будешь жить. Твоё сознание распределится по системе. Ты станешь функцией. Алгоритмом. Чем-то, что поддерживает консенсус — но не чувствует его. Ты не будешь страдать — но ты не будешь и радоваться. Ты станешь... никем.

Лира посмотрела на Сорена.

— Это правда?

Он не ответил. Его молчание было ответом.

— У тебя есть другие варианты, — продолжил Томаш. — Варианты, которые он тебе не предложит.

— Какие?

Томаш — одна из его версий, самая человечная — подошёл к ней. Его рука коснулась её щеки, и прикосновение было почти тёплым.

— Вариант второй: хаос. — Его голос был ровным. — Ты можешь обрушить серверы. Уничтожить консенсус. Освободить туман от команд. Мир вернётся к тому, что было до — к войнам восприятия, к хаосу, к смерти. Миллионы погибнут. Может быть — миллиарды. Но выжившие... выжившие увидят правду. Они узнают, что реальность — не одна. Что возможности — бесконечны. Это будет честно.

— И смертельно.

— Да. — Он не отвёл взгляда. — Хаос убивает. Но хаос — честен. Он не прячет свою жестокость за алгоритмами и оптимизацией.

— А третий вариант?

Томаш замолчал. Все его версии — замолчали. Тишина была тяжёлой, как будто сам воздух сгустился.

— Третий вариант... — Он говорил медленно, как будто слова причиняли ему боль. — Третий вариант — слияние.

— Что это значит?

— Расширить blankets всех. — Его глаза — серо-зелёные, такие же, как у неё — смотрели с чем-то похожим на отчаяние. — Не только мой. Не только твой. Каждого человека на планете. Соединить семь миллиардов сознаний в одно.

Лира почувствовала, как холодеет воздух вокруг неё.

— Это...

— Смерть, — закончил Томаш. — Смерть каждого из нас. Как отдельных личностей. Как людей. Мы станем чем-то новым. Океаном. Роем. Коллективным сознанием, в котором нет я, нет ты, нет границ. Не будет конфликтов — некому конфликтовать. Не будет страданий — некому страдать. Не будет... ничего, что делает нас нами.

— Ты предлагаешь уничтожить человечество.

— Я предлагаю трансформировать его. — Его голос дрогнул. — Я не говорю, что это хороший выбор, Лира. Я говорю, что это выбор. Один из трёх.

Лира стояла в центре зала, окружённая версиями брата, под взглядом человека, который управлял реальностью. Три пути. Три вида насилия. И ни один не оставлял её чистой.

— Контроль — и я стану функцией, — сказала она вслух. — Хаос — и я убью миллионы. Слияние — и я убью всех. Включая себя.

— Да, — сказал Томаш.

— Да, — сказал Сорен.

Они смотрели на неё — враги, союзники, судьи, жертвы — и ждали.

Кира.

Лира увидела её в углу зала — молодую женщину с рыжими волосами и имплантом, который мерцал неправильно. Кира смотрела на неё — и в её глазах было что-то, чего не было у Сорена или Томаша.

Страх.

Не страх смерти. Страх выбора. Страх быть тем, кто решает.

Лира узнала этот страх. Она видела его в зеркале каждое утро.

— Кира, — сказала она.

Все повернулись к молодой женщине. Сорен нахмурился. Томаш — все версии Томаша — наклонили головы с одинаковым любопытством.

— Ты знаешь, — сказала Лира. — Ты видела данные. Ты понимаешь, что система делает.

Кира сглотнула.

— Да.

— Что бы ты выбрала?

Молчание.

Сорен шагнул вперёд.

— Кира — оператор. Она не имеет права...

— Она человек. — Лира не сводила глаз с Киры. — Она часть тех семи миллиардов, за которых мы решаем. Она имеет право голоса.

Кира дрожала. Её руки — те, что теребили планшет в коридоре — теперь сжимались в кулаки.

— Я не знаю, — сказала она. Её голос был едва слышен. — Я... я работала здесь четыре года. Я верила, что мы делаем правильное дело. Что консенсус — это... это спасение. Но потом я увидела данные. Пробелы. Места, где люди просто... исчезали. И я поняла...

Она замолчала.

— Что ты поняла? — спросила Лира.

— Что мы не спасаем мир. — Слёзы потекли по её щекам. — Мы выбираем, какой мир оставить. И все остальные... все остальные умирают. Каждый день. Каждую секунду. Мы убийцы, Лира. Мы все — убийцы.

Сорен открыл рот — но не успел сказать ничего.

Кира вскинула руку.

В её пальцах — устройство. Маленькое, чёрное, с красным огоньком.

— Я не могу выбрать за тебя, — сказала она Лире. — Но я могу сделать так, чтобы выбор был твоим. Не Сорена. Не системы.

— Кира! — Голос Сорена был резким. — Положи это немедленно!

— Что это? — спросила Лира.

— Отключатель, — ответила Кира. Её голос был странно спокоен. — Локальный ЭМИ-генератор. Он вырубит все импланты в радиусе ста метров. На несколько минут — но этого хватит.

— Хватит для чего?

Кира улыбнулась — горько, сломанно.

— Чтобы они перестали смотреть. Без имплантов — нет консенсуса. Без консенсуса — туман слушает только тебя. Ты станешь единственным наблюдателем. И ты сможешь... сделать что угодно.

Сорен бросился к ней —

Но Томаш был быстрее.

Его версии сомкнулись вокруг Сорена, формируя стену из размытых тел. Сорен ударился о них — и отскочил, как от твёрдой поверхности.

— Дай ей выбор, — сказал Томаш. — Настоящий выбор.

Кира нажала кнопку.

Мир погас.

Не полностью — базовый туман продолжал существовать, поддерживая пол, стены, воздух. Но активные конфигурации — экраны, голограммы, структуры — распались. Операторы повалились на пол, хватаясь за головы. Их импланты — мёртвые, слепые, молчащие — больше не транслировали ничего.

Сорен стоял на коленях, его лицо — искажено болью. Его имплант — тот, что позволял ему видеть сквозь precision-атаки — тоже был мёртв.

Лира осталась одна.

Единственный наблюдатель в радиусе ста метров.

Туман вокруг неё дрожал. Он не знал, чем быть. Он ждал команды — её команды. Миллиарды частиц, готовых принять любую форму, которую она выберет.

— Лира.

Голос Томаша. Он всё ещё был здесь — он был везде, независимо от имплантов.

— Сейчас, — сказал он. — Ты можешь сделать это сейчас. Любой из трёх путей. Контроль — и ты станешь якорем, когда импланты восстановятся. Хаос — и ты можешь направить туман на серверы, уничтожить их, пока никто не может остановить тебя. Слияние — и ты можешь расширить blankets через меня, через каждую частицу, в которой я существую.

Лира смотрела на своего брата. На человека, который был рядом всю её жизнь. Который защищал её, когда мир становился слишком громким. Который теперь перестал быть человеком — но всё ещё любил её.

— Какой выбор сделал бы ты? — спросила она.

Он молчал долго.

— Я уже сделал свой выбор, — сказал он наконец. — Я расширился. Я стал этим. Но это был мой путь. Не твой.

— Почему ты не скажешь мне?

— Потому что это должна быть ты. — Его голос был тихим. — Я могу показать тебе правду. Могу дать тебе варианты. Но решение — твоё. Это единственное, что имеет значение. Единственное, что делает тебя человеком.

Лира закрыла глаза.

Она думала о той-другой себе. О счастливой женщине в кафе, которая смеялась, не зная, что умрёт. О её глазах — удивлённых, но не испуганных.

Она думала о мире до консенсуса. О войнах, о хаосе, о миллиардах мёртвых. О цене свободы.

Она думала о слиянии. О смерти каждого я. О рождении чего-то нового, что не будет помнить ни её, ни Томаша, ни никого из тех, кто существовал раньше.

Три пути. Три катастрофы.

И она должна была выбрать.

Импланты начинали восстанавливаться.

Лира чувствовала это — слабое мерцание на периферии восприятия. Через несколько секунд операторы очнутся. Сорен вернёт контроль. Момент пройдёт.

— Лира. — Голос Томаша был срочным. — Сейчас.

Она открыла глаза.

И посмотрела на мир.

Не на консенсус. Не на систему. Не на выборы, которые ей предлагали.

Она посмотрела на туман.

Миллиарды частиц. Каждая — отдельная, уникальная, возможная. Каждая — ожидающая команды, ожидающая выбора.

— Я не хочу контроля, — сказала она. — Я не хочу быть функцией. Инструментом. Чем-то, что поддерживает систему, убивающую возможности.

Сорен, всё ещё на коленях, поднял голову.

— Лира...

— Я не хочу хаоса. — Она продолжала говорить, и её голос становился твёрже. — Я не хочу убивать миллионы людей за право видеть правду. Правда, которая стоит столько жизней — не стоит ничего.

Томаш смотрел на неё — все версии Томаша смотрели — и в их глазах было что-то похожее на понимание.

— И я не хочу слияния. — Лира сделала шаг вперёд. — Я не хочу убивать каждого — включая себя — ради какого-то нового существа, которое даже не будет знать, что мы были.

— Тогда что? — Голос Сорена был хриплым. — Что ты выбираешь?

Лира посмотрела на него. На человека, который создал систему. Который верил в неё. Который был неправ — но не был злодеем.

— Я выбираю четвёртый путь, — сказала она.

Тишина.

— Четвёртого пути не существует, — сказал Сорен.

— Тогда я его создам.

Она подняла руки — и открылась.

Не туману. Системе.

Кира отключила защитные протоколы. Импланты операторов были мертвы. Но серверы «Гармонии» — серверы всё ещё работали. Они всё ещё сканировали пространство, ища подтверждающие сигналы. Ища консенсус.

И они нашли её.

Единственного наблюдателя в радиусе ста метров. Единственный источник данных.

Лира не пыталась уничтожить систему. Не пыталась стать её частью. Она сделала то, чего никто не ожидал — то, что могла сделать только нулевая, только тот, чей мозг не фильтровал ничего.

Она стала вирусом.

Её восприятие — сырое, нефильтрованное, парадоксальное — хлынуло в серверы. Не команда. Не приказ. Данные. Данные, которые невозможно было обработать.

Потому что Лира видела всё одновременно. Каждую частицу — во всех её состояниях. Каждый объект — во всех его конфигурациях. Она не выбирала одну версию реальности. Она передавала суперпозицию.

Серверы попытались это обработать.

И сломались.

Не физически — логически. Система, созданная для схлопывания волновой функции, получила данные, которые отказывались схлопываться. Алгоритмы оптимизации вошли в бесконечный цикл, пытаясь вычислить единственный правильный вариант из бесконечности равноправных. Протоколы удаления — те, что отсекали альтернативные ветвления — зависли, не зная, что удалять, когда всё было одинаково реальным.

— Что... что происходит?! — Голос Томаша — впервые — звучал испуганно.

— Я не выбираю, — прошептала Лира. Её голова раскалывалась от боли, но она держалась. — Я никогда не умела выбирать. Это было моё проклятие. А теперь — это их освобождение.

Серверы, не способные вычислить единственный вариант, сделали единственное, что могли.

Они сняли ограничения.

Каскад начался.

Не пробуждением — сбоем. Система, созданная для контроля, потеряла способность контролировать. Квантовые домены, которые столетие держались в принудительной декогеренции, расцепились. Волновые функции, которые насильно схлопывались в единственный вариант, начали расправляться.

И энергия — колоссальная энергия, которая раньше тратилась на подавление альтернатив — теперь уходила на их поддержание.

Лира почувствовала это раньше, чем увидела. Жар. Воздух в центре управления стал горячим — серверы, пытавшиеся обработать экспоненциально растущее количество ветвлений, перегревались. Стены — те, что были из тумана — начали плавиться, терять форму. Свет мерцал — энергосети не справлялись с нагрузкой.

— Система коллапсирует! — Голос Сорена был хриплым от ужаса. — Мы тратили девяносто процентов мощности на удаление альтернатив! Без оптимизации... без отсечения... нам не хватит энергии на всё!

— Тогда миру придётся научиться, — ответила Лира.

Туман по всему городу — по всему миру — содрогнулся. Не распался — раздвоился. Начал существовать в нескольких состояниях одновременно. Альтернативные конфигурации — те, которые раньше удалялись — начали проступать. Не заменяя консенсус — сосуществуя с ним.

Где-то в городе взорвалась подстанция — слишком много версий, слишком много потребителей в слишком многих реальностях. Свет погас, потом вернулся — тусклее, слабее. Мир начинал экономить.

Сорен закричал — не от боли, от ужаса.

— Ты сломала систему!

— Нет. — Лира опустила руки. Кровь текла из её носа — цена передачи парадоксальных данных через человеческий мозг. — Я показала ей, что она не нужна. Что реальность может существовать без надзирателя. Что возможности не обязаны умирать.

Томаш смотрел на неё — и впервые за всё время его лица слились в одно. В лицо брата, которого она помнила. В лицо человека, который любил её.

— Ты понимаешь, что будет? — спросил он.

— Нет, — сказала она честно. — Никто не понимает. В этом весь смысл.

Каскад распространялся. Город менялся. Башни начинали существовать в нескольких версиях одновременно. Люди — те, чьи импланты ещё работали — видели мерцание. Видели альтернативы. Их мозги, привыкшие к единственной реальности, пытались обработать множественность.

Некоторые падали. Некоторые кричали.

Но некоторые — Лира видела это — улыбались.

Они понимали.

Мир не заканчивался.

Мир начинался.

Заново.

Глава 5: Каскад

Мир не закончился.

Но он начал плавиться.

Лира стояла у окна — настоящего окна, в настоящей стене, в здании, которое существовало в трёх версиях одновременно — и смотрела на город, который больше не был одним городом. И который медленно угасал.

Прошёл год. Или два. Время после Каскада текло иначе — оно расслаивалось, существуя в нескольких темпах, и Лира давно перестала считать дни так, как считала раньше. Теперь она считала отключения. Моменты, когда энергосеть не выдерживала нагрузки и целые районы проваливались в темноту — в буквальную темноту, потому что туман без энергии терял когерентность и структуры начинали распадаться.

Сорен был прав. Система тратила девяносто процентов мощности на удаление альтернатив. Теперь эта энергия уходила на их поддержание — и её не хватало.

За окном — город. Тот же город, в котором она жила всю жизнь. И совершенно другой. Башни мерцали — но теперь это мерцание было тусклым, экономным. Мир учился жить на голодном пайке. Целые кварталы «схлопывались» обратно в единственную версию — не потому, что люди этого хотели, а потому, что на множественность не хватало джоулей.

Люди — люди выживали.

Это было точнее, чем «адаптировались». Лира ожидала хаоса. Ожидала войн восприятия. Она получила кое-что хуже: медленное угасание. Мир, который пытался существовать во всех состояниях сразу — и у которого заканчивались силы.

Первые месяцы были адом.

Импланты — те, что выжили после Каскада — работали иначе. Они больше не транслировали единственную правильную реальность. Они показывали всё. И человеческий мозг, не рассчитанный на множественность, ломался.

Психозы стали эпидемией. Люди, которые не могли выбрать одну версию реальности, застревали между ними — видели одновременно живого и мёртвого ребёнка, целый и разрушенный дом, любимого человека, который их обнимает, и его же труп на полу. Их разум не выдерживал суперпозиции горя. Они кричали, пока не срывали голос. Они выцарапывали себе глаза, пытаясь перестать видеть.

Лира помнила женщину на мосту — в первую неделю. Та стояла, глядя вниз, и её лицо было пустым. Не отчаянным — пустым.

«Мой сын жив в одной версии, — сказала она. — И мёртв в другой. Я вижу обе. Я чувствую обе. Скажите мне — какая настоящая?»

Лира не смогла ответить.

Женщина шагнула вниз.

В одной версии она разбилась. В другой — мост оказался ниже, и она сломала только ноги. В третьей — под мостом проезжал грузовик с мягким грузом. Лира видела все три исхода одновременно. И не знала, какой из них реален.

Возможно, все.

Возможно, ни один.

Некоторые люди не выдержали. Их мозги, привыкшие к комфорту консенсуса, отказывались принимать множественность. Они уходили в кататонию, в безумие, в небытие. Лира видела их — пустые тела, сидящие на улицах, смотрящие в пустоту глазами, которые видели слишком много и перегорели, как предохранители.

Но большинство — большинство — справились.

Справились — не значит легко. Не значит без шрамов.

Несчастные случаи стали эпидемией. Человек шагал на мост в одной версии реальности — и попадал под машину в другой. Врач оперировал пациента, чьи органы располагались по-разному в разных конфигурациях — и терял его на столе, потому что скальпель резал не то сердце. Лифт приезжал на третий этаж для одних — и на седьмой для других, и люди падали в шахты, которых не было в их версии. Первый год после Каскада унёс больше жизней, чем любая война последнего столетия.

Общество раскололось.

Моно-видящие — так называли тех, кто отказывался принимать множественность. Они собирались в анклавах, где коллективно фиксировали единственную версию реальности, воссоздавая локальный консенсус силой собственного восприятия. Они называли Каскад катастрофой, Лиру — убийцей, а её брата — антихристом. Они молились о возвращении порядка и казнили тех, кто «расщеплял» их реальность своим присутствием.

Поли-видящие — те, кто принял новый мир — смотрели на них с жалостью или презрением. Для них моно-видящие были трусами, цепляющимися за иллюзию. Между двумя группами нарастала ненависть, которая уже вылилась в первые столкновения — те самые войны восприятия, которых так боялся Сорен.

И всё же — люди учились. Учились видеть несколько версий одновременно. Учились выбирать, какую версию принять, не отрицая существование других. Учились жить в мире, где правда была не одна — и где это было смертельно опасно, но возможно.

Дети адаптировались быстрее всех. Для них множественность была естественной, как дыхание. Но даже дети терялись. Уходили в версию, из которой не могли вернуться. Их родители искали их — по всем конфигурациям, по всем ветвлениям — и не всегда находили. Иногда находили других детей — альтернативные версии, похожие, но не те. И не знали, радоваться или плакать.

Мир не умер.

Но он и не исцелился.

Он агонизировал — медленно, страшно, не зная, во что превратится.

Сорен выжил.

Лира нашла его через три дня после Каскада — в том же кабинете, с теми же деревянными стенами и каменным полом. Единственном месте в комплексе, которое осталось неизменным — потому что там никогда не было тумана.

Он сидел за столом, заваленным бумагами. Его лицо — постаревшее на десять лет за эти три дня — было серым от усталости. Его глаза — те холодные голубые глаза — смотрели на неё без гнева. Только с усталостью.

— Ты разрушила всё, — сказал он.

— Нет. — Лира села напротив. — Я изменила всё. Это разные вещи.

— Люди умирают. Те, кто не может адаптироваться...

— Люди умирали и раньше. — Её голос был ровным. — Каждую секунду. Миллионы версий. Ты просто не считал их людьми.

Сорен закрыл глаза.

— Я делал то, что считал необходимым.

— Я знаю.

— Я верил, что это правильно.

— Я знаю.

Он открыл глаза. В них было что-то новое — что-то похожее на сомнение. На вопрос, который он не мог задать вслух.

— Ты думаешь, что я был неправ?

Лира думала долго.

— Я думаю, — сказала она наконец, — что ты делал единственное, что умел. Ты пережил хаос. Ты видел, как мир разрушается. И ты построил систему, которая это предотвращала. Ты не был злодеем, Сорен. Ты был человеком, который пытался спасти человечество.

— Но?

— Но ты забыл, что человечество — это не одна версия. Это все версии. Все возможности. Все пути, которые могли быть. Ты спасал одних людей, убивая других. И в какой-то момент спасение стало хуже, чем то, от чего ты спасал.

Сорен молчал.

— Что теперь? — спросил он наконец.

— Теперь — они решают. — Лира встала. — Не ты. Не я. Они. Каждый человек. Каждая версия. Каждая возможность. Мир больше не подчиняется алгоритму. Он подчиняется себе.

Она ушла, не оглядываясь.

Сорен остался сидеть за столом, в единственной комнате, которая не изменилась, — и смотрел на мир, который он больше не контролировал.

Кира нашла её первой.

Она появилась на пороге квартиры Лиры — той же квартиры, с минимумом активных конфигураций, — через неделю после Каскада. Её волосы были растрёпаны, её глаза — красными от слёз или недосыпа. Но её имплант — тот, что мерцал неправильно ещё в комплексе — теперь горел ровным светом.

— Я вижу, — сказала она.

— Что видишь?

— Всё. — Кира рассмеялась — и в этом смехе была истерика, и облегчение, и что-то похожее на радость. — Альтернативы. Версии. Пути, которые могли быть. Я вижу их рядом — не вместо, рядом. Как... как слои. Как музыку, где каждый инструмент звучит отдельно, но вместе они — симфония.

Лира улыбнулась. Впервые за долгое время.

— Больно?

— Нет. — Кира покачала головой. — Странно. Непривычно. Но не больно. — Она помолчала. — А тебе? Тебе всегда было так?

— Нет. — Лира отошла от окна. — Мне было хуже. Я видела всё — но не могла выбирать. Не могла отфильтровать. Мой мозг принимал каждый сигнал с одинаковой важностью. Двести сорок семь источников света, семь слоёв запаха, микровибрации метро в трёх кварталах — всё одновременно, всё одинаково.

— А теперь?

Лира замолчала.

Она не знала, как объяснить то, что произошло с ней после Каскада. Как описать изменение, которое не было ни болезнью, ни излечением — просто другим способом быть.

— Теперь я могу выбирать, — сказала она наконец. — Не что реально — всё реально. Но что видеть. На чём фокусироваться. Мир по-прежнему весь — но я больше не тону в нём. Я... — Она искала слово. — Я плыву.

Кира смотрела на неё — и в её глазах было что-то похожее на надежду.

— Ты думаешь, мы справимся? — спросила она. — Все мы? С этим новым миром?

Лира думала о людях на улицах — тех, кто учился видеть множественность. О детях, которые играли в игры между версиями. О Сорене, сидящем в своём неизменном кабинете, пытающемся понять мир, который он больше не контролирует.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но теперь это наш выбор. Не алгоритма. Не системы. Наш.

Кира кивнула.

И осталась.

Томаш пришёл последним.

Он появился ночью — не через дверь, не через окно. Просто соткался из частиц тумана, которые теперь были свободны, которые теперь выбирали сами, какую форму принять.

Его лицо — впервые с того момента, как он снял свой blanket — было одним. Не мерцающим. Не множественным. Человеческим.

— Ты сделала это, — сказал он.

Лира сидела у окна, глядя на город, который мерцал в ночи тысячами версий самого себя.

— Мы сделали это.

— Нет. — Томаш сел рядом с ней. Его тело было почти твёрдым — почти настоящим. — Я показал тебе правду. Я дал тебе варианты. Но выбор — был твой. Четвёртый путь... я даже не знал, что он возможен.

— Я тоже не знала.

Они сидели молча. За окном — город дышал, пульсировал, жил в своей новой множественности.

— Ты вернёшься? — спросила Лира. — Станешь снова... одним?

Томаш улыбнулся — той улыбкой, которую она помнила с детства.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, могу ли. Я слишком долго был распределён. Слишком много меня — в слишком многих местах. Но... — Он помолчал. — Я больше не обязан быть везде. Каскад изменил не только мир. Он изменил меня.

— Как?

— Раньше я расширился, чтобы выжить. Чтобы система не могла меня удалить. Теперь... теперь удалять некому. Система больше не решает, кому существовать. Это решает каждый сам.

— Значит, ты можешь... сжаться?

— Может быть. — Он посмотрел на свои руки — почти твёрдые, почти настоящие. — Со временем. Если захочу.

— А ты хочешь?

Томаш не ответил сразу.

— Я скучаю, — сказал он наконец. — По границам. По ощущению, что я — это я, а не всё вокруг. По... — Его голос дрогнул. — По тебе. По тому, чтобы быть твоим братом. Не наблюдателем. Не сущностью. Братом.

Лира протянула руку — и коснулась его. Его кожа была прохладной, почти нереальной, но она была там. Он был там.

— Ты всегда был моим братом, — сказала она. — Даже когда стал... этим. Даже когда показывал мне ужас. Даже когда предлагал выбор, который не оставлял меня чистой.

— Ты злишься на меня?

— Нет. — Она покачала головой. — Я благодарна. Ты показал мне правду. Ты дал мне силу изменить что-то. Без тебя я бы так и осталась — нулевой, ошибкой, глитчем, который реальность пытается отторгнуть. А теперь...

— Теперь?

Лира улыбнулась.

— Теперь я — начало. Первый человек, который увидел мир целым. Не одной версией — всеми. И показал это остальным.

Томаш смотрел на неё — глазами, которые были серо-зелёными, как её собственные, как их общая кровь, как память о родителях, которых они потеряли слишком давно.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Мы все изменились.

Они сидели вместе — брат и сестра, человек и нечто большее, чем человек — и смотрели на мир, который они создали.

Мир, который больше не был одним.

Мир, который был всем.

Утро пришло — как приходило каждое утро в этом новом мире — множественным.

Лира открыла глаза и увидела потолок. Три потолка. Или пять. Или один, существующий в нескольких версиях. Она больше не считала — не было смысла. Число менялось в зависимости от того, как она смотрела.

Она встала. Прошла в ванную. Посмотрела в зеркало.

Там было её лицо. Те же тёмные круги под глазами — но теперь они казались меньше. Те же серо-зелёные глаза — но теперь они не метались по комнате в поисках угроз. Они смотрели. Спокойно. Выбирая, на чём сфокусироваться.

Она больше не тонула в потоке данных.

Она плыла.

Кофе — тот же кофе, ручная кофеварка, никакого тумана внутри — был горьким и горячим. Она пила его у окна, глядя на город.

Город просыпался. В нескольких версиях одновременно.

На улице — женщина вела ребёнка в школу. Или двух детей. Или шла одна. Все версии существовали рядом, наложенные друг на друга, и женщина — Лира видела это — выбирала, какую из них прожить в этот момент.

Это было красиво.

Лира допила кофе. Поставила чашку в раковину. Вышла из квартиры.

Город встретил её — весь. Двести сорок семь источников света, семь слоёв запаха, микровибрации метро в трёх кварталах. Всё одновременно. Всё реально.

Но теперь — она могла выбирать.

Она выбрала солнечный свет — один из двухсот сорока семи. Тёплый. Золотой. Падающий сквозь щель между зданиями, которые мерцали версиями самих себя.

Она выбрала запах кофе — свой, из своей чашки, которую только что поставила в раковину. Знакомый. Домашний.

Она выбрала звук — шаги людей, идущих на работу, или в школу, или никуда — просто идущих, потому что мир был интересен, потому что каждый угол мог вести в разные места в зависимости от того, кто поворачивал.

Это не было фильтрацией. Не было отрицанием. Остальное никуда не делось — оно существовало рядом, параллельно, доступное в любой момент.

Это был выбор.

Её выбор.

Лира шла по улице — по улицам, по всем версиям улиц — и впервые за тридцать четыре года чувствовала что-то похожее на покой.

Не тишину. Мир никогда не будет тихим для неё. Она по-прежнему видела всё — каждую частицу, каждую возможность, каждый путь.

Но теперь это было нормально.

Теперь это было мир.

На границе заброшенной зоны — которая больше не была заброшенной, потому что весь мир теперь был свободным — Лира остановилась.

Марта ждала её там, где они встретились впервые. Её белый глаз — тот, что видел — теперь казался менее пугающим. Просто другим. Просто возможностью.

— Ты изменила всё, — сказала Марта.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что будет дальше?

Лира посмотрела на город — на города, на все версии, которые существовали одновременно.

— Нет, — сказала она. — Никто не понимает. В этом смысл.

Марта усмехнулась — впервые за всё время их знакомства — и в этой усмешке была радость.

— Добро пожаловать в хаос, — сказала она.

— Это не хаос, — ответила Лира. — Это свобода.

Она пошла дальше — в город, который мерцал, в мир, который дышал, в реальность, которая больше не была одной.

За её спиной — Марта смотрела ей вслед.

Перед ней — бесконечность возможностей.

И впервые в жизни — Лира не знала, бояться ей или надеяться.

Много позже — годы? — Лира сидела в кафе.

Маленьком. Некогда уютном. Теперь — странном.

Кафе существовало в четырёх версиях. В одной — окна были целы, и сквозь них лился утренний свет. В другой — разбиты, и сквозь дыры задувал холодный ветер. В третьей — их не было вовсе, только кирпичная кладка. В четвёртой — кафе ещё не построили, и Лира сидела за столиком посреди пустыря.

Она научилась выбирать. Фокусироваться на одной версии, отпуская остальные на периферию. Но периферия никуда не девалась. Она всегда была здесь.

За соседним столиком мужчина потянулся к чашке кофе. Его рука прошла сквозь ручку — в его версии чашка стояла на три сантиметра левее. Он выругался, попробовал снова. На этот раз попал. Поднял чашку к губам.

И закричал.

Лира видела, что случилось. В одной версии кофе был тёплым. В другой — только что налитым, кипящим. Мужчина пил обе версии одновременно. Его губы покрылись волдырями от «фантомного» кипятка — того, который существовал в реальности, которую он не выбрал, но которая всё равно на него влияла.

Официантка — молодая, с пустыми глазами, один из «обожжённых», как их называли, тех, кто видел слишком много и перегорел — подошла с салфетками. Её движения были механическими. Она работала здесь каждый день и каждый день видела подобное.

Лира смотрела на свою чашку. Кофе в ней был разным — в одной версии горячий, в другой остывший, в третьей его вообще не было, только пустая посуда. Она пила осторожно, научившись сначала проверять все слои реальности, прежде чем прикасаться к чему-либо.

Мир за окном — за окнами, за всеми четырьмя версиями окон — мерцал. Тусклее, чем раньше. Очередное отключение надвигалось — энергосеть работала на пределе, поддерживая множественность, которую никто не просил.

На углу улицы стояла толпа. Моно-видящие с транспарантами: «ВЕРНИТЕ НАМ РЕАЛЬНОСТЬ». «ОДНА ПРАВДА — ОДНА ЖИЗНЬ». «ЛИРА ВОЙЦЕХ — УБИЙЦА МИРА». Рядом — поли-видящие, скандирующие в ответ. Кто-то бросил камень. Или бросит. Или уже бросил — время здесь было сложным.

За соседним столиком плакала женщина — та же, что и всегда, та же, что и везде. Её сын ушёл в версию, из которой не вернулся. Или вернулся, но другим. Или не уходил вовсе, но она помнила, что уходил.

Память в пост-каскадном мире стала ненадёжной. Люди помнили события, которые произошли в других версиях. Помнили людей, которые существовали только там. Помнили себя — других себя, тех, кем могли бы стать.

Лира помнила Эмму. Сестру Киры, которую удалили. Она никогда её не знала — но теперь, в мире без удалений, память о ней просочилась откуда-то. Из какой-то версии. Из какого-то когда.

Это было безумием.

Это была свобода.

Разница была неочевидна.

Мир не стал лучше. Он стал больше. Сложнее. Страшнее. Честнее.

Люди всё ещё страдали — теперь в нескольких версиях одновременно, и страдание умножалось. Люди всё ещё умирали — и их близкие не знали, в какой версии горевать. Люди всё ещё делали ужасные вещи друг другу — и теперь могли делать это в версиях, где жертвы не могли защититься.

Но они также жили. В версиях, где раньше бы умерли. Любили — людей, которых раньше бы «удалили». Существовали — вопреки алгоритму, вопреки оптимизации, вопреки всему.

Было ли это лучше? Лира не знала. Она никогда не узнает.

Она только знала, что теперь это был их выбор. Не её. Не Сорена. Не машины.

Лира допила кофе — осторожно, проверяя температуру во всех версиях. Встала. Оставила деньги на столе — в одной версии их украдут, в другой официантка получит чаевые.

Вышла на улицу.

Солнце светило в одной версии. В другой шёл дождь. В третьей была ночь. Лира чувствовала всё — тепло, холод, темноту — одновременно.

Она пошла вперёд.

Мимо протестующих. Мимо плачущих. Мимо тех, кто выгорел, и тех, кто научился.

В мир, который она сломала.

В мир, который она — может быть — освободила.

В мир, который больше не был одним.

В каскад.

КОНЕЦ