Виктория сидела у зеркала, машинально проводя кистью по векам. За окном — серый рассвет, в квартире тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.
Олег вошёл без стука. Остановился в дверях, сжимая в руках телефон.
— Вика, — голос звучал глухо, почти безжизненно. — Я не могу больше просто ждать. Не зная, что там происходит.
Она медленно отложила кисточку, повернулась к нему:
— Что ты предлагаешь?
— Включи связь, когда будешь с ним. — Он протянул ей телефон. — Я буду слушать. Просто чтобы знать, что ты жива. Что с тобой всё в порядке.
Виктория побледнела:
— Олег… это опасно. Если он заметит…
— А если не заметит? — перебил он. — Я хотя бы буду слышать твой голос. Знать, что ты ещё… ты.
Она закрыла глаза. В голове — вихрь мыслей: *Что, если Ираклий почувствует неладное? Что, если это усугубит всё? Но с другой стороны — разве не лучше знать, что Олег рядом, пусть даже только голосом в трубке?*
— Я боюсь, — прошептала она. — Боюсь сделать хуже.
— Хуже уже некуда, — сказал он жёстче, чем хотел. — Просто позволь мне быть рядом. Хоть так.
***
Вечером Виктория стояла перед зеркалом, закрепляя в волосах тонкую заколку. В кармане платья — телефон, экран выключен, звонок переведён в режим вибрации.
Машина уже ждала у подъезда. Она глубоко вдохнула, затем медленно выдохнула:
— Я готова.
***
В гостиной особняка Ираклия горел приглушённый свет. Виктория сидела на краю дивана, стараясь не касаться дорогой обивки. Он ходил по комнате, говорил что‑то о «важной встрече», о «нужных людях», но она почти не слушала.
Рука в кармане сжимала телефон. Вибрация — один короткий импульс. *Он на связи.*
— Ты сегодня какая‑то тихая, — Ираклий остановился напротив, склонил голову. — Что‑то не так?
— Просто устала, — она улыбнулась — холодно, выверенно. — День был длинный.
Он хмыкнул, подошёл ближе. Рука легла на её плечо, пальцы сжали кожу. Виктория сдержала дрожь.
Телефон в кармане снова завибрировал — два коротких импульса. *Держись.*
Она глубоко вдохнула, подняла глаза:
— Может, выпьем? Чтобы расслабиться.
Ираклий рассмеялся:
— Вот это моя девочка. Всегда знала, что сказать.
***
Олег сидел в машине, припаркованной в переулке. В ушах — наушники, звук приглушён, но отчётливый. Он слышал каждый вздох, каждое слово. Сжимал руль до побеления пальцев, когда Ираклий говорил слишком близко, когда его голос звучал слишком властно.
Но он слушал. Потому что это было единственное, что он мог сделать.
Когда Виктория наконец произнесла: «Я хочу домой», — он выдохнул. Включил зажигание, развернул машину к её дому.
***
Она вышла из подъезда, шатаясь от усталости. Олег тут же открыл дверь, вышел навстречу.
— Всё в порядке? — спросил он, не касаясь её, боясь спугнуть.
Виктория кивнула, затем вдруг прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо:
— Он ничего не заметил. Ты был рядом. Спасибо.
Он обнял её, крепко, как будто пытаясь защитить от всего мира:
— Я всегда буду рядом. Хоть так. Хоть как‑то.
За окном сгущались сумерки. Где‑то вдали звенели трамваи, смеялись прохожие. Жизнь шла своим чередом — для кого‑то.
А для них — только ожидание. Только связь. Только надежда на завтра.
* * *
Виктория сидела у зеркала в спальне, рассеянно перекладывая кисточки и палетки. В голове — сумбур из мыслей, в груди — привычная тяжесть. За окном уже темнело, фонари зажигались один за другим, рисуя на асфальте причудливые узоры.
Дверь тихонько приоткрылась. Артём заглянул, потом нерешительно вошёл, сжимая в руках плюшевого медведя — своего старого друга, которого давно не брал с собой в кровать.
— Мам, — начал он, глядя в пол, — можно я… попробую тебя накрасить?
Виктория удивлённо подняла глаза:
— Что, родной?
— Ну… — он шагнул ближе, поставил медведя на столик рядом с косметикой, — я видел, как Манана это делает. И как ты сама. И мне кажется… может, у меня получится по‑другому? Не как для него. А просто… для тебя.
Она молча подвинулась, освобождая место перед зеркалом. Сердце сжалось — не от страха, не от раздражения, а от острой, щемящей нежности.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Только скажи, что тебе нужно.
Артём глубоко вдохнул, будто набираясь смелости, и взялся за дело. Сначала долго рассматривал палетки, потом осторожно выбрал тени — не тёмные, не дымчатые, а мягкие, персиковые, с лёгким шиммером.
— Эти, — пробормотал он. — Они как рассвет.
Виктория улыбнулась — впервые за день по‑настоящему.
— Да, как рассвет.
Он взял кисточку, неуверенно коснулся её века. Движения были неловкими, но осторожными, почти трепетными.
— Ты не против, если я… вот так? — он нанёс чуть больше оттенка во внешний уголок. — Чтобы глаза казались ярче.
— Конечно, — прошептала она. — Делай, как чувствуешь.
Артём работал сосредоточенно, время от времени поглядывая на её отражение, сверяясь с тем, что видел внутри себя. Он не стремился к совершенству, не пытался повторить приёмы Мананы. Он просто рисовал образ — свой, детский, искренний.
— А губы? — спросил он, взяв блеск прозрачного розового оттенка. — Этот подойдёт?
— Идеально, — ответила Виктория. — Именно то, что нужно.
Когда он закончил, она посмотрела в зеркало. Перед ней сидела не «женщина для Ираклия», не «образ», не «товар». Перед ней была она — настоящая. С лёгким румянцем, с тёплым сиянием в глазах, с улыбкой, которую нельзя было подделать.
— Красиво, — сказала она, касаясь своего отражения. — Ты сделал меня красивой.
Артём улыбнулся — широко, счастливо — и вдруг обнял её, уткнувшись носом в плечо:
— Я просто хотел, чтобы ты снова была… настоящей. Той, которая читает мне сказки перед сном. Той, которая печёт блинчики по воскресеньям. Той, которая… любит нас.
У Виктории защипало в глазах. Она прижала его к себе, гладя по волосам:
— Я всё ещё она. Всегда буду.
Он поднял голову, посмотрел на неё серьёзно:
— Тогда давай больше не будем делать то, что он говорит? Давай просто… убежим? Найдём место, где нас никто не найдёт. Где ты будешь только нашей мамой.
Виктория закрыла глаза. В груди — боль и любовь, переплетённые так тесно, что невозможно отделить одно от другого.
— Мы найдём способ, — пообещала она. — Обязательно найдём. Но пока… пока мне нужно быть сильной. Для вас.
— Тогда я тоже буду сильным, — сказал Артём. — И буду красить тебя. Каждый день. Чтобы ты помнила, какая ты настоящая.
Она рассмеялась — тихо, но искренне. Впервые за долгое время смех не был похож на эхо чужой воли. Это был её смех. Их смех.
За окном зажглись звёзды. Где‑то вдали шумел город, жили своей жизнью чужие люди.
А здесь — только они. И их правда. И их любовь.