Дверь избушки вздрогнула от удара ветра, и Глеб Ратников оторвался от книги. Метель началась внезапно: ещё час назад небо было чистым, а теперь за окном выла белая мгла, швыряя снег в стёкла так, будто хотела выбить их. Он встал, подбросил поленья в печь и уже собирался вернуться к креслу, когда услышал странный звук — не вой, не скрип деревьев. Стук. Слабый, но отчётливый.
За три года в тайге к нему не приходил никто, кроме Михалыча — егеря из ближайшего посёлка, который раз в месяц привозил продукты и почту. Но Михалыч был здесь неделю назад и в такую метель в лес не сунулся бы. Стук повторился — тише. Глеб накинул тулуп, взял фонарь и открыл дверь.
На крыльце лежала женщина. Старая, в тёмном платке, из-под которого выбивались седые пряди. Длинная юбка заметена снегом, на щеках иней, губы посинели. Глеб не раздумывал: поднял её на руки, занёс в дом, уложил у печи. Пальцы работали автоматически — пульс, зрачки, конечности. Тело помнило. Три года назад он запретил себе делать это, но руки помнили.
Обморожение первой степени, переохлаждение — ничего критического. Он растёр ей руки и ноги, укутал в одеяло, поставил чайник. Женщина застонала, открыла глаза — тёмные, глубокие, с каким-то цепким блеском. Смотрела на него долго, будто изучала.
— Ты, — выдохнула она. — Значит, правильно шла.
Глеб молча поднёс ей кружку.
— Пейте. Медленно.
Она сделала несколько глотков и не отвела взгляд.
— Ты Ратников. Хирург.
Это не было вопросом. Глеб поставил кружку на стол, будто хотел отгородиться от сказанного.
— Вам надо спать. Утром поговорим.
— Утром я уйду. И не одна уйду. С тобой уйду.
— Я никуда не пойду.
Женщина закрыла глаза.
— Пойдёшь. Дети тебя ждут.
Она уснула мгновенно — так засыпают очень старые или очень больные. Глеб сел напротив и долго смотрел на её лицо, освещённое огнём. Цыганка, понял он. По серьгам, по чертам, по узору на платке. В посёлке говорили: километрах в сорока живёт старая цыганка-знахарка, к которой ездят со всей округи. Лечит травами, принимает роды. Относились к ней с уважением и опаской — не из-за мистики, а потому что она слишком многое знает и видит людей насквозь.
Глеб не верил в гадалок и заговоры. Он был хирургом — верил в точность, в науку. Верил до того дня, когда скальпель подвёл его. Или он подвёл скальпель. Воспоминание поднялось и он привычно оттолкнул его прочь. Днём он научился не впускать прошлое. Три года практики.
Утром метель стихла. Глеб проснулся от запаха: женщина хозяйничала у печи, варила что-то в его кастрюле. Он хотел возмутиться, но она обернулась и улыбнулась — неожиданно молодой, озорной улыбкой, совсем не подходившей морщинистому лицу.
— Травяной отвар. Тебе полезно. Ты бледный, как покойник.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке уже три года, Глеб Сергеевич. Садись. Разговор будет долгий.
Он сел не потому что хотел — потому что понял: она не уйдёт, пока не скажет то, зачем пришла.
— Земфира, — представилась она. — Местные зовут баба Зема. Я сорок лет здесь живу. Лечу людей, принимаю детей, провожаю стариков. Много знаю. Много вижу.
— И что вы видите?
Земфира не моргнула.
— Вижу человека, который бежит от себя. Вижу хирурга, который спасал людей и резал людей. Вижу заключённого, который отсидел два года за смерть на столе. Вижу мужчину, который прячется в тайге, потому что боится вернуться к людям.
Глеб резко поставил чашку — отвар расплескался.
— Откуда вы…
— Михалыч рассказал. Егерь. Он мой крестник. Я его принимала, когда мать рожала в поле. Михалыч болтливый. А твоя история громкая была. Пациент умер на столе. Тромбоэмболия. Но родственники — богатые, влиятельные. Заплатили кому надо. Суд. Колония. УДО. Лицензию отобрали. Жена ушла. Дети не пишут. Ты уехал в тайгу. Три года живёшь здесь и ждёшь.
— Чего жду?
— Смерти. Или прощения. Сам ещё не решил.
Правда была такой точной, что спорить стало бессмысленно. Глеб молчал, глотая воздух, будто его не хватало.
— Пять лет назад ко мне пришла женщина, — продолжила Земфира. — Молодая, красивая. Беременная двойней. Сказала: отец бросил, признавать не хочет. Я приняла роды. Две девочки. Здоровые. Она назвала их Даша и Маша. Потом уехала. Больше я её не видела.
— И какое это имеет отношение ко мне?
Земфира посмотрела так, что у Глеба внутри что-то холодно щёлкнуло.
— Неделю назад мне позвонили из соцслужбы. Мать девочек погибла. Авария. Родни нет. Детей привезли ко мне — временно, пока не найдут отца или не оформят в детдом. Я посмотрела на них и поняла.
— Что?
— Кто их отец.
Глеб встал и прошёл к окну. Белое безмолвие тайги выглядело проще любой человеческой жизни.
— Это бред. У меня есть сыновья. Взрослые. Живут с матерью.
— У тебя есть дочери. Ты просто о них не знал.
— Откуда вы можете…
— Потому что девочки — твои точные копии. Глаза, нос, подбородок. И потому что пять лет назад, летом, ты был здесь. Михалыч вёз тебя на рыбалку. Ты жил в посёлке три дня. Была женщина. Лена. Фельдшер.
Лена. Это имя ударило в грудь. Он вспомнил всё сразу: отпуск, которого не было пять лет; посёлок; настойку по вечерам; её смех, её лёгкость; три дня и три ночи, в которых было “просто лето, просто жизнь”. Он уехал — и через месяц всё рухнуло: операция, смерть, суд, тюрьма. Он стёр её из памяти вместе со всем остальным.
— Лена Журавлёва, — сказал он глухо.
— Она потом переехала на юг. Растила девочек одна. Никому не говорила, кто отец. Но я видела тебя тогда. И вчера, увидев их, узнала.
Глеб повернулся.
— Зачем вы пришли?
— Забрать тебя. Девочки у моей соседки. Им нужен отец.
— У меня нет права быть отцом. Я сидел. Я не могу…
— Можешь. Судимость погашена. Тест ДНК сделаешь — и всё. Но тест не нужен. Достаточно посмотреть.
— Я живу в избушке. Я не умею…
— Научишься.
— Я не хочу!
Земфира не повысила голос. Просто сказала спокойно:
— Хочешь. Ты боишься. Боишься снова брать ответственность. Боишься, что снова кто-то пострадает из-за тебя. Но ты не виноват в той смерти, Глеб. Ты это знаешь. Ты взял вину на себя, потому что так проще. Проще гнить в тайге, чем жить с тем, что в жизни бывает случайность.
Она взяла его за руку — сухими тёплыми пальцами.
— У тебя есть выбор. Остаться здесь и умереть в одиночестве. Или пойти со мной, посмотреть на девочек и решить. Но сначала — посмотри.
Они шли по лесу три часа. Земфира двигалась удивительно быстро, уверенно, будто знала каждый сугроб. Глеб шёл за ней, и в голове всё перемешалось: Лена, девочки, его жизнь, остановившаяся пять лет назад и тлеющая, как угли под золой.
Посёлок показался к полудню: десяток домов, дым из труб, собака у забора. Земфира привела его к дому с резными наличниками.
— Полина здесь живёт. Моя соседка.
Дверь открылась раньше, чем они постучали. Полина — полная, румяная, в муке и фартуке — обняла Земфиру, причитая о метели.
— Девочки где? — спросила Земфира.
— На кухне. Пироги едят.
Глеб остановился в дверях кухни — и мир качнулся.
За столом сидели две девочки. Одинаковые до последней черточки. Ноги болтались — не доставали до пола. Варенье на губах. Одна подняла голову — и Глеб увидел себя. Того мальчика со старых фотографий, которые мать берегла в альбоме: тот же взгляд, тот же наклон головы, та же упрямая морщинка между бровями.
Вторая спрыгнула со стула и бросилась к Земфире:
— Тётя Зема! Ты вернулась! А мы пироги ели! С вишней!
Земфира погладила её по голове.
— Познакомьтесь. Это Глеб Сергеевич.
Первая девочка смотрела на Глеба молча, взрослым взглядом. Вторая подошла ближе.
— А вы кто?
Глеб присел на корточки — чтобы быть на одном уровне.
— Я… друг вашей мамы. Меня зовут Глеб.
— Мамы больше нет, — сказала первая спокойно, и в её глазах стояла такая боль, что Глебу стало физически тесно в груди. — Она уехала на небо.
— Я знаю. Мне очень жаль.
— А вы умеете делать кораблики из бумаги? — спросила вторая. — Мама умела. А тётя Полина не умеет.
— Умею.
— Правда?
— Правда.
Она схватила его за руку — липкую от варенья — и потащила к столу.
— Маша, дай бумагу! Дядя Глеб умеет!
Он взял лист — на обороте была кривая собака — и сложил кораблик. Пальцы помнили. Сто лет назад он делал их для сыновей. Сыновья выросли. Но пальцы помнили.
— Ух ты! — девочка схватила кораблик. — Настоящий!
Маша смотрела на него молча.
— Вы правда мамин друг? — спросила она тихо.
— Правда.
— Тогда почему вы никогда не приходили?
Глеб не смог соврать.
— Потому что не знал, где вы. Потерялся. Долго искал.
— И нашли? — её голос дрогнул.
— Нашёл.
Маша кивнула и вдруг тронула его щёку.
— У вас колючки. Как у ёжика.
— Это щетина. Я забыл побриться.
— Побрейтесь. Колючки царапаются.
И улыбнулась — и в этой улыбке Глеб узнал Лену. Точно, до миллиметра. Внутри что-то сорвалось, но он удержался, потому что рядом были дети.
Вечером, когда девочки уснули, Глеб сидел на кухне с Земфирой и Полиной. Чай давно остыл.
— Документы есть, — говорила Земфира. — Отец не указан. Но ДНК сделаем. В районной больнице лаборатория есть.
— Я не сомневаюсь, — сказал Глеб хрипло. — Они мои. Это видно.
— Что будешь делать? — спросила Полина.
Он посмотрел на темноту за окном и понял: за этой темнотой — двое детей, потерявших мать.
— Мне некуда их везти. Я живу в избушке. Там нет школы, нет врачей.
— В посёлке школа есть, — сказала Земфира. — Медпункт есть. Дом… найдём.
— На какие деньги?
Земфира спокойно подняла глаза.
— У тебя есть руки. И медпункт держится на одной Любе, ей шестьдесят три. Врачей нет. Ты можешь помогать. Хоть санитаром, хоть фельдшером. Официально — как угодно. Главное — руки.
Глеб подошёл к окну. Он вспомнил, как Даша — он уже различал их — тянула его к столу, будто он всегда был рядом. Вспомнил Машу, которая велела побриться, будто имела на это право.
— Я останусь, — сказал он. — Временно. Пока разберусь.
— Временно так временно, — спокойно ответила Земфира. — С чего-то надо начинать.
Первые недели были адом. Глеб не умел готовить, стирать, укладывать спать. Даша просыпалась с криком — ей снилась мама. Глеб сидел рядом, держал её за руку и молчал, потому что слова не помогали. Маша не кричала — и это пугало больше. Она молчала часами, будто защищалась.
— Дай ей время, — сказала Земфира. — Она “старшая” даже на пятнадцать минут. Держит в себе.
Дом купили. Михалыч помог: договорился, одолжил денег. Полина приходила каждый день, учила быту, ворчала:
— Ты слишком строгий. Они дети, не солдаты.
К февралю он перестал падать каждый день. Научился варить кашу без комков, заплетать косички — криво, но заплетать. Утром — садик, потом — медпункт. Люба сначала смотрела настороженно: историю Глеба знали все. Но когда он зашил рваную рану лесорубу, которого она боялась трогать, сказала:
— Руки у тебя золотые. Жалко, что пропадают.
Ночами ему снилась операционная: лампа, стерильная тишина, скальпель. Он просыпался с мокрыми ладонями и слушал, как дышат девочки.
Перелом случился в марте, когда дороги развезло и посёлок отрезало от района. Соседка прибежала в слезах:
— Глеб Сергеич, помогите! Мишка руку сломал!
Мальчику было семь. Люба застряла в районе. Глеб вправил кость, наложил шину, дал обезболивающее. Руки работали сами.
— Дядя Глеб, вы волшебник? — прошептал Мишка.
— Почему волшебник?
— Потому что не больно…
Мать принесла огурцы и колбасу, благодарила так, будто он вытащил ребёнка из пропасти. И в Глебе впервые за много лет появилось тёплое чувство: он спас. Не убил. Спас.
В апреле приехала комиссия. Глеб ждал беды, но они посмотрели журналы и уехали молча. Через неделю пришло письмо: выделена ставка второго фельдшера. Рекомендовано принять Ратникова.
— Это Земфира, — сказала Люба.
Глеб пошёл к ней.
— Это вы?
Земфира перебирала травы у печи, как будто всё было просто.
— Я позвонила одному человеку. Я когда-то помогла его жене. Он помнит.
— Зачем?
— Потому что ты нужен здесь. Девочкам. Людям. Себе.
Весна пришла бурно. Девочки носились по двору, пачкались, приносили жуков и подснежники. Глеб ругался и ловил себя на том, что улыбается.
В мае приехала бывшая жена Ирина — дорогая машина, дорогой взгляд, горечь вместо приветствия. Она прошлась по дому, остановилась у детских кроваток.
— Это чьё?
— Моих дочерей.
Он рассказал коротко. Ирина сказала жёстко, ушла ещё жёстче, напоследок бросила, что сыновья не хотят его видеть. Глеб не спорил. Он давно знал: потерял их задолго до тюрьмы.
Вечером он сидел на крыльце. Маша подошла и протянула плоский камень.
— Это тебе. Волшебный. Если держать в руке — плохое не приходит.
— Откуда ты знаешь?
— Мама говорила.
— Тебе грустно? — спросила она серьёзно.
— Немножко.
— Она злая?
— Нет. Несчастная. Не умеет прощать.
Маша кивнула, будто всё поняла.
— Я умею прощать. Даша сломала мою куклу — я простила. Мама говорила: прощать важно.
Глеб обнял её — осторожно, как что-то драгоценное.
Летом он начал собирать документы: ДНК подтвердило почти стопроцентно то, что он знал с первого взгляда. В июле случился пожар. Дом на краю загорелся, дети были внутри. Глеб вломился в дым, полз, нащупал одного ребёнка, вынес, вернулся, вытащил второго, пошёл за третьим — дверь заклинило, он выбил её плечом. Очнулся уже на улице. Люди кричали, кто-то лил воду на лицо.
— Дети? — прохрипел он.
— Все живы. Ты их вытащил!
Он откинулся на землю — и услышал:
— Папа!
Даша и Маша бежали к нему и плакали. Он обнял их до боли.
— Вы назвали меня папой…
— Ты папа, — сказала Маша. — Наш папа.
После этого внутри у него всё встало на место. Не внешне — внутри.
Суд в августе прошёл быстро. Пожилая судья спросила:
— Вы понимаете ответственность?
— Понимаю.
— Почему хотите?
Глеб посмотрел на девочек.
— Потому что они мои дочери. Моя семья. Мой шанс всё исправить.
Решение огласили, и он вышел из зала, держа их за руки. У крыльца ждала Земфира.
— Ну что?
— Всё. Они мои. Официально.
Земфира улыбнулась своей молодой улыбкой.
— Я знала.
Осенью девочки пошли в школу. Глеб работал, Люба готовила его к сертификации: оказалось, можно восстановить лицензию общей практики. В октябре Михалыч сказал про новую районную больницу и операционную.
— Подумай.
— Нет, — ответил Глеб тихо. — Там жизнь, которая закончилась. А здесь — новая. Моя.
В ноябре пришло письмо в конверте без обратного адреса. «Папа… Это Костя». Младший сын писал, что мама рассказала правду, что он не злится, что хочет общаться. Глеб читал и не мог остановить слёзы. Ночью написал ответ — честный, длинный. Через две недели пришёл второй: «Я не отвернулся. Не отвернусь».
Зима принесла снег и тихий дом. На Новый год они украшали ёлку. Михалыч обещал прийти Дедом Морозом, но снова началась метель, и Глеб надел красный халат, приклеил ватную бороду.
Маша посмотрела критически:
— Папа, это ты.
— Какой папа? Я Дед Мороз!
— У тебя борода криво висит. И голос папин.
Даша обняла его.
— Ничего. Ты лучше. Ты настоящий.
И они сидели втроём у ёлки, слушая метель, и Глеб впервые сказал вслух:
— Я думал, моя жизнь закончилась. А теперь понял — она просто стала другой. Иногда — лучше.
Весной он сдал экзамен. Лицензию врача общей практики восстановили. Он вернулся домой затемно, положил документ на стол.
— Доктор Ратников к вашим услугам.
Полина ахнула и обняла его.
Земфира умерла в марте — тихо, во сне. Его не накрыло горем, только благодарностью. Хоронили всем посёлком. После похорон он нашёл записку у неё дома — придавленную камнем, тем самым “волшебным”.
«Ты справишься. Ты уже справился. Живи, лечи, люби».
Он сложил записку и убрал рядом с камнем — в карман, ближе к сердцу.
Весной приехал Костя — без предупреждения, просто встал на пороге.
— Привет, папа.
Они обнялись неловко, осторожно — как люди, которые заново учатся быть семьёй. Костя играл с девочками, помогал чинить крыльцо, ходил в медпункт.
— Раньше ты был другим, — сказал он однажды. — Не лучше. Просто другим.
Костя уехал, пообещав вернуться. Глеб впервые за долгое время почувствовал не страх ожидания, а надежду.
Летом приехала Аня, медсестра из Москвы. Уволилась после скандала с главврачом, который приставал. Ей сказали, что здесь нужна помощь.
— Нужна. Очень, — сказал Глеб.
Она осталась, поселилась в доме Земфиры, подружилась с девочками, разбила сад. Маша однажды сказала Глебу, глядя серьёзно:
— Ты на тётю Аню смотришь по-особенному. Это хорошо. Ты давно ни на кого не смотрел.
В сентябре он позвал Аню на ужин. Лепили пельмени всей семьёй — кривые, но вкусные. Девочки гордо сообщали, что сделали сами. Аня смеялась, и Глеб понял: влюбился — не бурно, а глубоко, по-взрослому.
Свадьбу сыграли в октябре — тихо, по-семейному. Девочки несли кольца. Даша после церемонии спросила:
— Теперь у нас есть мама?
— У вас была одна мама. Лена. Но Аня будет рядом. Будет любить вас.
Маша кивнула:
— Мама бы одобрила. Она хотела, чтобы мы были счастливы. Сейчас мы счастливы.
На Новый год приехал Костя с девушкой. Он сказал отцу, что расскажет старшему брату Артёму.
— Люди меняются. Ты изменился. Почему он не может?
Глеб не ответил, но надежда стала чуть крепче.
Прошло три года с той метели, когда Земфира постучала в его дверь. Теперь всё было иначе: утром солнце било в окна, Аня жарила яичницу, девочки собирались в школу.
— Папа, не забыл? Сегодня родительское собрание.
— Не забыл. Приду.
— И не опаздывай. Ты всегда опаздываешь.
— Не опоздаю.
Маша быстро по-деловому поцеловала его в щёку:
— Люблю тебя, папа.
Даша махнула от двери:
— Пока, папа! Пока, мама Аня!
Они ушли — две маленькие фигурки в ярких куртках. Глеб смотрел им вслед и улыбался.
— О чём думаешь? — спросила Аня.
— О том, как мне повезло. Что та метель загнала Земфиру ко мне. Что она привела меня сюда. Что девочки оказались моими. Что ты приехала.
Аня взяла его за руку.
— Это не везение. Это жизнь. Она иногда бывает справедлива.
Он допил кофе, поцеловал жену и вышел на улицу. Сосед махнул через забор:
— Здорово, доктор!
— Здорово, Петрович!
Глеб шёл по улице мимо домов и палисадников, люди здоровались и улыбались, и он улыбался в ответ. Это была его жизнь. Его дом. Его место.
Он дошёл.