Артём сидел на подоконнике в гостиной, поджав колени к груди. Виктория раскладывала на столике косметические принадлежности — пинцет, щёточку для ресниц, тушь, ватные диски.
— Мам, а тебе не больно, когда выщипываешь брови? — спросил он, наблюдая за её движениями.
Виктория слегка улыбнулась, не отрываясь от дела:
— Иногда чуть‑чуть неприятно, особенно если торопишься. Но если делать аккуратно, то почти не чувствуется.
— А как ты понимаешь, где надо выщипывать, а где оставить?
Она взяла в руки пинцет, продемонстрировала:
— Вот смотри: я мысленно провожу линию от крыла носа через центр глаза — там должен быть изгиб. Всё, что выходит за эту линию, можно убрать. Главное — не спешить и смотреть в зеркало при хорошем свете.
Артём с интересом наклонился ближе:
— А ресницы? Когда их подкрашиваешь, какие ощущения?
Виктория взяла щёточку, нанесла немного туши:
— Сначала — прохладное прикосновение кисточки. Потом — лёгкое натяжение, когда прочёсываешь волоски. Если тушь хорошая, она не липнет и не стягивает. Получается как будто невесомый шёлковый налёт.
— И ты сразу видишь, что стало красивее?
— Не сразу, — призналась она. — Сначала кажется, что ничего не изменилось. А потом, через пару минут, смотришь — и видишь, как взгляд становится выразительнее. Как будто глаза «открываются».
Артём задумался, потом тихо спросил:
— А тебе нравится это делать? Ну, краситься?
Виктория на мгновение замерла, затем мягко ответила:
— Иногда — да. Когда это просто игра с образами, когда я сама выбираю, как хочу выглядеть. А иногда… — она вздохнула, — это просто часть работы. Как надевать костюм перед выходом на сцену.
Мальчик помолчал, потом сказал:
— Мне нравится, когда ты естественная. Без всего этого. Ты и так красивая.
Виктория повернулась к нему, глаза её заблестели:
— Спасибо, родной. Это самое важное — что ты видишь меня настоящую.
Она отложила косметику, подошла к нему, обняла. Артём прижался к её плечу, и на какое‑то время в комнате воцарилась тишина — тёплая, живая, настоящая.
* * *
В гостиной царил приглушённый свет — Манана специально задёрнула шторы, оставив лишь узкую щель, через которую пробивался вечерний луч. На низком столике разложены предметы ритуала: палетки с тенями, флаконы духов, кисти, щипчики для бровей, тушь с эффектом объёма. Рядом — короткое шёлковое платье цвета тёмного аметиста, аккуратно разложенное на кресле.
Виктория сидела перед зеркалом, глядя на своё отражение без выражения. Манана стояла за её спиной, методично открывая один за другим косметические средства.
В дверях, почти незаметные в полумраке, замерли Артём и Олег. Они не вошли, не хотели нарушать этот странный, почти сакральный процесс. Просто стояли, наблюдая, как чужие руки касаются лица Виктории, как медленно рождается образ — красивый, холодный, далёкий от той женщины, которую они знали.
Манана нанесла базу на кожу Виктории, растушёвывая её лёгкими движениями:
— Сначала — ровность. Чтобы лицо выглядело… живым, но не настоящим. Как маска, которая дышит.
Артём сжал кулаки. Ему хотелось крикнуть: «Хватит!», но голос застрял в горле. Он перевёл взгляд на отца — Олег стоял неподвижно, но в его глазах читалась такая же бессильная ярость.
Манана продолжила, не поднимая глаз:
— Глаза — акцент. Тени с лёгким шиммером, но без драматизма. Стрелку — тонкую, как паутинка. И тушь, чтобы ресницы казались длиннее, но не кукольными.
Она взяла кисть с тенями — приглушённый серый, с лёгким металлическим отливом. Нанесла лёгкий штрих на веки Виктории.
— Вот так. Теперь — румянец. Ненавязчивый, как отблеск солнца. И блеск для губ. Неяркий. Чтобы хотелось рассмотреть поближе.
Виктория закрыла глаза. В зеркале — женщина, которую она больше не узнавала.
Артём шагнул вперёд, не выдержав:
— Мам, ты… ты не обязана это делать.
Виктория медленно повернула голову, коснулась его ладони:
— Я знаю. Но пока — обязана.
Олег подошёл ближе, встал рядом с сыном. Его голос звучал глухо:
— Мы можем найти другой способ. Не надо…
— Надо, — перебила Виктория. — Пока нет другого выхода. Я должна. Для вас.
Манана достала из сумки флакон духов — тяжёлый, восточный аромат с нотами пачули и сандала:
— Это его любимые. Нанеси на запястья, за ушами. Но не слишком много — он не терпит навязчивости.
Виктория кивнула, взяла флакон. Пальцы дрожали, но она заставила себя нанести капли.
— Платье, — сказала Манана, поднимая шёлковую ткань. — Прямой силуэт, но с разрезом. Не вызывающе, но… многообещающе. Как предупреждение.
Виктория встала, позволила надеть на себя платье. Оно облегало фигуру, подчёркивая линии, которые она давно научилась прятать.
Манана поправила складки, затем взяла тонкий шарф, обернула вокруг её шеи:
— Это добавит мягкости. И скроет дрожь.
Она взглянула на часы:
— Через час за тобой приедут. Сядь. Закрой глаза. Дыши. Представь место, где ты чувствуешь себя в безопасности.
Виктория опустилась в кресло, закрыла глаза. Перед внутренним взором — Артём у окна, Олег за столом, их квартира, запах кофе по утрам.
— Я вернусь, — прошептала она.
— Вернёшься, — подтвердила Манана. — Но сначала — сыграй роль. Так, чтобы он поверил. Чтобы он остался доволен. И чтобы ты смогла уйти.
Артём подошёл к матери, обнял её, уткнулся лицом в плечо:
— Пожалуйста, будь осторожна.
— Буду, — она поцеловала его в макушку. — Всегда буду.
Олег молча взял её за руку, сжал пальцы — коротко, резко, как удар сердца.
За окном сгущались сумерки. Где‑то вдали звенел трамвай, смеялись прохожие. Жизнь шла своим чередом — для кого‑то.
А для них — только ожидание. Только роль. Только надежда на возвращение.