Я шёл по парку, собираясь к реке — удочки в багажнике ждали. Осень уже вовсю хозяйничала, срывая последние листья. И вдруг — её силуэт. Спиной, но я узнал сразу. Не мог не узнать. Ту самую лёгкую сутулость правого плеча, ту же манеру держать голову слегка набок. Аля.
Сердце стукнуло так, будто мне не шестьдесят, а все шестнадцать. Я окликнул, не думая:
– Аля!
Она обернулась, посмотрела пусто — не узнала. Конечно, не узнала. Прошло-то... сколько? Полвека почти.
– Аля Петрова! — уже громче сказал я. И вот она остановилась, повернулась вся, вглядывается. Глаза те же, серые, глубокие, только вокруг них паутинка морщинок, будто жизнь аккуратно вышивала свою историю.
– Ты кто?
– Олег Баранов, — ответил я, и внутри всё сжалось. Она не вспомнит. Почему должна была помнить тихоню, который на три года младше, который тенью ходил за их шумной компанией?
Но что-то в её взгляде дрогнуло.
– Извини, не узнала. Ты изменился очень.
Я мог бы сказать то же самое. Но это была бы неправда. Она изменилась, да. Время коснулось её серебром в волосах, лёгкой усталостью в осанке. Но суть — та самая Аля, ради которой я когда-то учился кататься на мопеде и дрался с Пашкой — осталась. Она проступила сквозь годы, как контур сквозь старую бумагу.
– Зато ты не изменилась, — вырвалось у меня. И тут же, спохватившись, добавил то, что носил в себе десятилетиями:
— Как была в детстве красивая, так и теперь красавица.
Она отмахнулась, как от надоедливой мухи:
– Спасибо, конечно... но я-то знаю, что красавицей никогда не была.
Как же она ошибалась. Для меня она была самой красивой. Не фотомоделью из журнала, а живой — со смеющимися глазами, с вечно развязавшейся лентой в косе, с громким, заразительным смехом, который слышно было через весь двор. Я сказал ей это. Про свою любовь. Про то, как завидовал Пашке. Сказал и сразу испугался: вдруг сочтёт за старого дурака?
– Извини, не знала, — тихо ответила она, и мне показалось, ей стало неловко. Как будто она взяла что-то чужое и не знала, куда это деть.
– Паша умер, — сказала она потом. И я увидел в её глазах ту же тень, что иногда бывает в глазах моей жены, когда она вспоминает свою первую, неудачную любовь. Мгновенная, глупая ревность к мертвецу кольнула меня. Жаль Пашку, человек был хороший. Но жаль и себя — потому что он был рядом с ней, а я так и остался мальчишкой с соседнего двора.
И тогда, совершенно неожиданно даже для себя, я ляпнул:
– А поехали со мной на рыбалку!
Не знаю, что на меня нашло. Наверное, тот самый шестнадцатилетний Олег, который вдруг проснулся и решил, что ещё не всё потеряно. Что можно всё начать заново. С чистого листа. С удочек, тихой воды и разговоров за чаем из термоса.
Она рассмеялась — и это был тот самый смех! Немного хрипловатый, искренний.
– Спасибо, конечно... но я не поеду.
Я попросил телефон. Отчаянно, почти по-мальчишески настойчиво. А она посмотрела на меня своими мудрыми, грустными глазами и мягко, но неумолимо поставила на место:
– У тебя же жена, дети, внуки... Вот им и звони.
И всё. Стена. Тот самый барьер в три года, который в шестнадцать казался пропастью, а в шестьдесят оказался ещё непреодолимее. Потому что теперь между нами — не просто возраст, а целые прожитые жизни, семьи, обязательства. Своя, отдельная вселенная у каждого.
Она улыбнулась на прощание — той самой светлой, немного печальной улыбкой — и пошла. Я смотрел ей вслед. Она не оглянулась. И походка у неё была какая-то... вдруг лёгкая. Будто наш разговор сбросил с её плеч какой-то невидимый груз. Или, может, наоборот, накинул его на мои.
Я так и не поехал на рыбалку. Просидел в машине, глядя в пустоту. Потом завёл мотор и поехал домой. К жене, которая, наверное, уже волнуется, почему я задержался. К внучке, которой обещал помочь с уроками.
А вечером, пока жена смотрела сериал, я поднялся на антресоль и отыскал старую коробку. Там под школьными учебниками, лежала потрёпанная фотография. Наш двор. Их компания. Она, смеющаяся, в центре. А на обороте, моим корявым подростковым почерком: «Аля Петрова. 12 июня 1974 года. Люблю».
Я долго смотрел на снимок, потом бережно положил его обратно. Не в память о ней. В память о себе. О том мальчике с безнадёжной, огромной, чистой любовью, который навсегда остался жить в старом дворе, в лучах того далёкого летнего солнца.
Рыбалка не состоялась. Но, кажется, я сегодня всё-таки поймал что-то важное. Собственное прошлое. Оно клюнуло резко и больно, но отпускать его уже не хотелось.