Звонок в дверь раздался в девять утра — в то самое время, когда Анна обычно садилась за стол с чашкой кофе и ноутбуком, готовясь разобрать документы для родительского собрания. Серёжу она только что отвела в садик — торопливо, по-осеннему промозглому утру, когда воздух пахнет мокрой листвой и близким дождём. Вернулась домой, скинула мокрые ботинки в прихожей, натянула тёплые носки (старые, с дыркой на пятке, которые давно пора выбросить, но всё не доходят руки), поставила турку на плиту. И вот — звонок.
Настойчивый, длинный. Потом ещё один. Потом третий — уже нетерпеливый, требовательный.
Анна подошла к двери, глянула в глазок. Сердце упало куда-то в область желудка.
На лестничной площадке стояла Нина Михайловна — свекровь. С чемоданом. С двумя огромными сумками. В добротном пальто, в платке, повязанном так, как повязывали женщины её поколения — крепко, надёжно, на века.
— Анечка! — голос её был слышен даже через дверь. — Открывай скорее, тут твоя любимая мамочка пришла!
«Любимая мамочка». Так она всегда себя называла — с этой странной смесью кокетства и самоуверенности, будто повторение слова могло превратить формальность родства в настоящую близость.
Анна открыла дверь.
— Господи, ну наконец-то! — Нина Михайловна протиснулась мимо неё в прихожую, втаскивая чемодан, от которого громко стучали колёсики по паркету. — Что так долго не открывала? Я уже взмокла вся! Лифт, конечно, опять не работает, пришлось тащить всё это на третий этаж...
— Нина Михайловна, вы бы предупредили... — начала Анна, но свекровь уже стаскивала сапоги, уже развязывала платок, уже осматривала прихожую придирчивым взглядом хозяйки, которая вернулась после долгого отсутствия и обнаружила, что всё не так, как она оставляла.
— Предупредила? — она фыркнула. — Чтобы ты придумала очередную отговорку? Нет уж, я решила сделать вам сюрприз!
«Сюрприз». Анна смотрела на чемодан, на сумки, и внутри медленно поднималась знакомая волна — смесь раздражения, беспомощности и усталости. Сюрпризы свекрови всегда были такими: внезапными, не оставляющими выбора, требующими немедленной реакции — и непременно благодарности.
— Какой... неожиданный сюрприз, — выдавила Анна, разглядывая багаж. — Вы надолго к нам?
— Ой, да всего на пару дней! — махнула рукой Нина Михайловна, уже прошествовав в глубь квартиры. — У Паши с Мариной ремонт какой-то затеяли — обои посовременней им захотелось, молодёжь, понимаешь. А я вот думаю — зачем мне эти проблемы, эта пыль, эта нервотрёпка? Лучше уж к вам приеду, порадую... О господи! — она остановилась как вкопанная. — А это что такое?!
Нина Михайловна уставилась на стену в прихожей. Там, на уровне метра от пола, красовался детский рисунок — Серёжина работа. Фломастерами, прямо по бежевым обоям. Семья: мама, папа, он сам. Все с круглыми головами, палочками вместо рук и ног, с огромными улыбками до ушей.
— Это наш семейный вернисаж, — улыбнулась Анна, хотя улыбка вышла натянутой.
— Вернисаж? На обоях?! — свекровь всплеснула руками с таким видом, будто обнаружила на стене порнографию. — Нет, ну я всегда говорила Димочке, что ты странно воспитываешь ребёнка, но чтобы так... Портить ремонт! Это же варварство какое-то!
— Это развивает креативность, — начала Анна свою привычную лекцию о детской психологии, которую произносила уже сотни раз — родителям в саду, знакомым, родственникам. — Когда ребёнку позволяют самовыражаться в домашнем пространстве, он чувствует себя в безопасности, понимает, что его мнение...
— Креативность? — перебила Нина Михайловна, уже двигаясь по коридору, оглядывая стены, потолок, углы — всё с тем же придирчивым взглядом. — В мои времена это называлось «испортить ремонт». Вот мой Паша никогда ничего не портил — такой воспитанный мальчик рос! Тихий, послушный, меня во всём слушался...
Анна прикусила губу. Паша. Младший сын Нины Михайловны, которому сейчас тридцать два. Банковский служащий, костюм-галстук, строгие манеры, правильная невеста Марина. Идеальный сын, которого свекровь постоянно ставила в пример Диме — старшему, программисту, который ходил в футболках и джинсах и работал из дома.
— Хотите чаю? — перебила Анна, пока не начались очередные дифирамбы Паше.
— Чаю? В одиннадцатом часу? — свекровь покачала головой с видом человека, которому предложили что-то совершенно неуместное. — Нет, дорогая, нам нужен завтрак. Нормальный завтрак, а не это твоё «перекусить на бегу».
Анна молча пошла на кухню. Шесть лет замужества научили её одному: спорить со свекровью — только нервы тратить. Проще согласиться, кивнуть, сделать вид, что прислушалась. А потом всё равно поступить по-своему.
Кухня была маленькая — шесть квадратных метров типовой хрущёвки, где каждый сантиметр на счету. Но Анна любила её. Любила утреннее солнце, которое пробивалось сквозь тюль на окне и ложилось жёлтыми пятнами на столешницу. Любила свои упорядоченные полки, где банки со специями стояли в алфавитном порядке (Дима смеялся над этим, но ей так было удобно). Любила тишину, когда можно было посидеть одной с чашкой кофе, послушать шум за окном — детские голоса во дворе, лай собак, далёкий гул машин.
Сейчас эта тишина была нарушена.
— Боже, как ты Димочку моего ещё не отравила? — Нина Михайловна брезгливо провела пальцем по плите. Плита была идеально чистой — Анна мыла её каждый вечер, — но свекровь всё равно поморщилась, будто нашла там несуществующую грязь, и демонстративно вытерла палец о салфетку. — И чем это у тебя так воняет?
— Аромадиффузор. Лаванда.
— Лаванда? — она фыркнула так презрительно, что, казалось, чуть не сдула занавески. — В приличных домах кухня едой пахнет — борщом, котлетами, выпечкой! А не этими вашими модными штучками! Это что вообще такое — лаванда на кухне? Духами, что ли, брызгаешь?
Анна достала из холодильника хлеб, ветчину, сыр. Руки действовали автоматически, пока голова пыталась прикинуть: как долго продлится этот визит? Пара дней — это что значит? Два? Три? Неделя?
— Нина Михайловна, давайте я вам тосты с ветчиной и сыром сделаю?
— Тосты?! — свекровь застыла с таким видом, будто Анна предложила ей позавтракать кормом для собак. — Ты хоть знаешь, сколько в них пользы? Ноль! Одни пустые калории! Вот Пашеньке я каждое утро омлет пышный делаю — с сыром, с зеленью, с помидорками. Котлетки домашние жарю, кашу на молоке... Неудивительно, что мой Димочка такой бледный стал! Ты на него посмотри — кожа серая, круги под глазами!
— Дима на работе, — ровно сказала Анна, нарезая хлеб. — И он не любит плотные завтраки. У него желудок не принимает тяжёлую пищу с утра.
— Не любит?! — свекровь со звоном поставила чашку на стол, расплескав чай. — Это ты просто готовить не умеешь! Да он в детстве по три порции маминой каши просил! Сам бегал, тарелку протягивал! Это ты его отучила нормально питаться! Извела моего мальчика!
Она решительно направилась к плите, попутно распихивая всё на своём пути — кастрюли, сковородки, баночки со специями.
— Всё, отойди, — скомандовала она. — Сама приготовлю. Хоть раз сын поест как человек, а не эти твои сухомятки!
Анна отошла к окну и смотрела во двор, где играли дети. Внутри медленно поднималась знакомая волна — та самая, которая накрывала каждый раз, когда приходилось общаться со свекровью. Смесь обиды, бессилия и злости на саму себя за то, что не может дать отпор.
Следующие два часа она наблюдала, как Нина Михайловна «наводит порядок» на её кухне.
Свекровь переставила все банки в шкафах — методично, основательно, бормоча себе под нос:
— Кто же специи в алфавитном порядке хранит? Это же непрактично! Надо по частоте использования — вот так, соль-перец-сахар впереди, а всякая зира-кориандр — назад! Вот у меня дома всё логично стоит, не то что тут...
Она помыла плиту, хотя та была и без того чистой:
— Господи, она у тебя жиром заросла! Вот смотри, видишь вот этот налёт? Это же надо довести до такого! У меня дома — зеркало, я туда каждый день по полчаса убираю!
Она открыла морозилку и застыла, держа в руках пакет с замороженными котлетами. На лице её отразилась целая гамма чувств — от изумления до праведного гнева.
— Ты моего сына полуфабрикатами кормишь?! — голос её взлетел на октаву. Она потрясала пакетом, как вещественным доказательством преступления. — Да как ты можешь?! Химия сплошная! Отрава! Да он у тебя скоро язву заработает!
— Это экологически чистые полуфабрикаты, — устало сказала Анна. — Их вручную делают, я покупаю в специальном магазине фермерских продуктов. И это на крайний случай, когда я с работы поздно возвращаюсь...
— С работы! — свекровь закатила глаза к потолку. — Вот что ты с ним сделала, а? Был нормальный мальчик — весёлый, жизнерадостный! А стал... Паша вон какую карьеру сделал — в банке, в костюме ходит, совещания ведёт, подчинённые у него! А Дима что? В футболке мятой целый день за компьютером сидит. И зарплата, небось, копеечная... Эх, надо было его тогда в банк устраивать, как младшего... Я же предлагала! Но нет, ты со своими идеями!
Анна молчала. Она могла бы сказать, что Дима зарабатывает в два раза больше, чем Паша. Что он — востребованный специалист, за которым охотятся крупные компании. Что он счастлив в своей работе, а это дорогого стоит. Но она молчала. Потому что знала: это бесполезно. Нина Михайловна слышала только то, что хотела слышать.
— Да и какая работа может быть важнее семьи? — продолжала свекровь, показушно подняв руки к потолку, как на церковной проповеди. — Вот я в своё время сидела дома, детей растила! Не бегала по каким-то там садикам, играя в психолога!
— Я психолог в детском саду, — тихо сказала Анна. — У меня бывают срочные случаи. Дети с травмами, с проблемами...
— Психолог? — усмехнулась свекровь, и в этой усмешке было столько презрения, что Анна почувствовала, как краснеют щёки. — Лучше бы уж дома что-то полезное делала. Да кому это вообще надо — ваша психология? Вот Пашина невеста Марина — она в банке работает, это серьёзно! Это солидно! Костюм носит, на важные встречи ездит! А ты... с детьми возишься, которые и слова сказать не могут толком...
В этот момент зазвонил телефон. Анна взглянула на экран — мама Пети из старшей группы. У мальчика недавно начались проблемы после развода родителей — тревожность, ночные кошмары, отказ от еды. Каждый звонок от его мамы был важен.
— Прошу прощения, мне надо ответить, — Анна вышла в коридор, прикрыв за собой дверь кухни.
— Алло, Анна Сергеевна? — в трубке слышался всхлип. — У нас тут опять... Петя отказывается идти к папе на выходные. Говорит, что боится. Я не знаю, что делать...
— Сейчас, давайте спокойно... — начала Анна, но тут из кухни донёсся громкий, нарочито громкий голос свекрови:
— Опять своих воображаемых пациентов лечишь? Лучше бы щи варить научилась, чем детям голову морочить!
Анна застыла. Горячая волна стыда и злости прокатилась от шеи к вискам. В трубке повисла пауза — мама Пети, видимо, тоже услышала.
— Простите, — прошептала Анна, чувствуя, как горят щёки. — Давайте я вам через пять минут перезвоню. Сейчас найду место потише.
Она нажала отбой и стояла в коридоре, глядя на телефон. Руки дрожали. Внутри поднималось что-то тяжёлое, обжигающее. Это был не просто стыд. Это было унижение. Петина мама услышала. Услышала, как относятся к работе Анны в её собственном доме. Как обесценивают то, чему она посвятила шесть лет учёбы и ещё пять лет практики.
Она досчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом представила себя на необитаемом острове, где нет телефонов, свекровей и необходимости улыбаться, когда хочется кричать.
К трём часам дня Анна была готова лезть на стену.
Нина Михайловна совершила полномасштабный рейд по квартире. Она инспектировала все шкафы в спальне:
— Боже, даже полотенца неправильно сложены! Их надо валиком скручивать, а не вот так складывать! Так они быстрее изнашиваются!
Она устроила разнос гардеробу Анны:
— В этих джинсах ты на люди выходишь? Растянутые, выцветшие... Я бы в таких только полы мыть надела! Вот Марина всегда при параде — туфли, юбки, блузки. Женщина должна выглядеть как женщина, а не как... — она многозначительно замолчала, окинув Анну взглядом с ног до головы.
Она провела трёхчасовую лекцию о воспитании детей, где главным — и единственным положительным — примером, конечно же, был её младший сын:
— Вот Пашенька в Серёжином возрасте уже сам постель убирал! Сам одевался! Не то что некоторые — семь лет, а штаны задом наперёд натягивает!
Анна уже предвкушала момент, когда заберёт Серёжу из сада. Тридцать минут дороги — тридцать минут тишины, когда можно просто дышать и не слышать голоса свекрови.
Но когда она надела куртку и взяла сумку, Нина Михайловна вдруг решительно направилась в прихожую:
— Пойдём вместе! Хочу посмотреть, в каких условиях растёт мой внук. А то мало ли что там у вас в этом саду...
— Нина Михайловна, вообще-то у меня там работа... — попыталась остановить её Анна, но это было всё равно что пытаться остановить танк.
— Вот и замечательно! — свекровь уже накидывала пальто. — Заодно проверю, чем ты там целыми днями занимаешься. А то, может, — она хитро прищурилась, — ты там не детей воспитываешь, а в телефоне сидишь, в этих ваших социальных сетях!
Анна молча застегнула куртку. Внутри всё оборвалось. Она уже представляла, какой спектакль устроит свекровь в саду. Перед коллегами. Перед родителями. Перед детьми.
В садике Нина Михайловна устроила настоящее представление.
Едва они вошли в группу, как свекровь раскинула руки:
— Серёженька! Иди к бабуле! — голос её был сладким, как патока. — Ох, какой ты худенький стал! Анечка, ты что, ребёнка не кормишь?
Серёжа — крепкий розовощёкий мальчик — подбежал к бабушке и обнял её. Но Нина Михайловна продолжала:
— Совсем косточки одни! Надо бы тебя борщом откормить, котлетками...
— У нас трёхразовое питание, — вступилась Марина Петровна, воспитательница. — И меню составлено диетологом...
— А ВЫ кто такая? — свекровь повернулась к ней с видом императрицы, которой докладывает прислуга.
— Воспитатель группы...
— А, так вы как подчинённая моей невестки! — оживилась Нина Михайловна. — Интересно, интересно... Расскажите, пожалуйста, как она работает? Не халтурит? Не в телефоне постоянно сидит?
Анна хотела провалиться сквозь землю. Марина Петровна — её коллега, с которой они работали бок о бок три года, — стояла с застывшей улыбкой на лице. Её глаза метались между Анной и свекровью, и в них читалось неловкое сочувствие.
— Бабуль, смотри, какого робота я сделал! — Серёжа протянул ей поделку из картона и пластиковых бутылок. — Мы с Мариной Петровной на кружке...
— Ой, что это за страшилище? — свекровь поморщилась, брезгливо рассматривая робота. — Вот Паша в твоём возрасте такие самолётики делал — красота! Ровненькие, аккуратные! А это... — она покрутила поделку в руках. — Ну разве это занятие для мальчика? Роботы какие-то... — Она укоризненно посмотрела на Марину Петровну: — Лучше бы машинки учили делать, танки. Мальчишеское что-то!
Анна увидела, как у Серёжи задрожали губы. Он отвёл глаза, спрятал руки за спину. И в этот момент что-то внутри неё щёлкнуло.
Марина Петровна стояла как громом поражённая. Её взгляд метался между Анной и притихшим Серёжей, челюсть медленно опускалась. Наконец она опомнилась и, натянув деланную улыбку, поспешно подозвала своего сына, который играл в углу:
— Мишенька, солнышко, иди-ка сюда! Ты же завтра идёшь на день рождения к Артёму? Давай обсудим подарок...
Анна вцепилась в первую попавшуюся соломинку. Надо было что-то сказать, как-то сгладить ситуацию:
— По последним исследованиям, — она старательно копировала интонации университетского профессора, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — конструирование роботов развивает не просто пространственное мышление, а формирует инженерное...
— Ой, прямо таки исследования! — свекровь театрально всплеснула руками. — Может, ещё научно обоснуешь, почему обои у вас все изрисованы? Вот я своих детей растила без всяких ваших психологий — и ничего, выросли! Пашенька вон в банке работает, костюм носит, не то что некоторые программисты в мятых футболках...
Анна почувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, обжигающая. Она хотела крикнуть, хотела сказать свекрови всё, что накопилось за эти часы. Но вместо этого произнесла:
— Нина Михайловна, у меня сейчас срочная консультация с родителями.
— Прекрасно! — свекровь плюхнулась на ближайший детский стульчик, и тот жалобно скрипнул под её весом. — Я тут посижу, послушаю, чему ты людей учишь. Может, и сама чего нового узнаю! — каждое её слово было пропитано сарказмом.
Спасение пришло неожиданно — позвонил Дима.
— Мам, ты у нас? — в его голосе слышалось неприкрытое изумление.
Нина Михайловна преобразилась мгновенно. Злобная фурия, которая полдня изводила Анну придирками, растворилась, будто её и не было. На её место явился светлый ангел — добрая, любящая мать.
— Димочка, сыночек! — она прямо светилась. — Да, решила вас навестить! Представляешь, мы тут с Анечкой такой чудесный день провели! Она такая умница — и с Серёженькой как замечательно занимается, и на работе у неё всё так профессионально! Коллеги прямо нахваливают, такой специалист...
У Анны отвисла челюсть. Она даже покосилась на часы — может, это другой день? Другая реальность? Потому что в её реальности последние шесть часов эта женщина методично испытывала её терпение на прочность.
Вечером, когда вернулся Дима, Анна была на грани нервного срыва. Но Нину Михайловну словно подменили.
— Димочка! — она бросилась к сыну с такой радостью, будто не видела его годы. — А мы тут с Анечкой такой день замечательный провели! Она такая хозяюшка стала — я ей пару секретов показала, и вот, смотри, какой плов получился!
Дима обнял мать, потом посмотрел на Анну. В его взгляде читался вопрос. Анна едва заметно покачала головой: «Потом».
— Мам, ты надолго к нам?
— Ой, да что ты! — Нина Михайловна как-то странно отвела глаза. — На пару дней, пока у Паши ремонт идёт. А можно, я в детской на раскладушке устроюсь? Серёженьке со мной полезно будет — я ему сказки почитаю, про войну расскажу, как деда помню...
Анна похолодела. В голосе свекрови появились знакомые нотки — те самые, которые всегда предшествовали чему-то неприятному.
— Кстати, Анечка, — невинно добавила Нина Михайловна, — я тут свои любимые фотографии привезла. В рамочках. Может, поставим на комод в гостиной? А то у вас так пусто, неуютно...
Анна молча смотрела, как свекровь достаёт из сумки фотографии, статуэтки, вазочки. Целый чемодан домашнего скарба.
На пятый день Анна поняла — что-то здесь не так.
Нормальные люди не привозят с собой половину дома «на пару дней». Не расставляют свои вещи по чужим полкам. Не переставляют мебель в детской «потому что так правильнее, я в интернете прочитала».
— Серёженька, золотце, давай бабуля тебе кроватку к своей раскладушке поближе подвинет? — ворковала Нина Михайловна. — Тебе же со мной спокойнее будет, правда?
— Мам, я сам хочу спать! Где я всегда спал! — Серёжа уже начинал капризничать от постоянной бабушкиной опеки.
— Какой же ты упрямый! Весь в мать, упрямица! Вот мой Паша в твоём возрасте...
Она постоянно говорила о Паше. Паша сказал, Паша сделал, Паша думает. Будто Димы — её старшего сына — вообще не существовало. Будто он был временным жильцом в собственной жизни.
Анна тихонько прикрыла дверь детской и вышла в коридор. Достала телефон. Набрала номер Паши — деверя, младшего брата Димы.
— Паш, привет. Слушай, а у вас правда ремонт?
Пауза в трубке затянулась. Анна слышала, как Паша нервно сглотнул.
— Так она вам не сказала? — в его голосе звучала странная смесь удивления и вины.
— Что именно?
— Мама квартиру на меня переписала, — он говорил всё тише и тише. — Без предупреждения. Просто пришла с бумагами и сказала: «Подпиши». А потом заявила, что теперь будет жить с нами, потому что... как она сказала... «молодым надо помогать». Но Марина...
— И что Марина? — Анна уже чувствовала, к чему идёт этот разговор.
— Ну... — он замялся. — Сказала, что раз квартира теперь наша, значит, мы решаем, с кем в ней жить. И поставила условие: либо мама, либо она. А мы через месяц свадьбу планировали...
— И ты выбрал Марину, — голос Анны звенел от едва сдерживаемой злости.
— Слушай, — вдруг в его тоне появились оборонительные нотки, — мама меня выбрала! Мне квартиру подарила! Значит, я и решаю, как жить!
Анна нажала отбой с такой силой, что чуть не треснул экран.
Значит, так. Их просто использовали. Как запасной аэродром. Свекровь переписала квартиру на любимого младшенького, решила поселиться у него — играть в хозяйку, командовать, учить жить. Но младшенький, при всей своей маменькиной любви, оказался не дураком. Выбрал невесту. А мама... Мама нашла другое пристанище. Дима. Старший. Удобный. Тот, который всегда проглотит, всегда примет.
Вечером, когда все сидели на кухне за ужином, Анна выждала подходящий момент. Дима допивал чай. Серёжа рисовал в альбоме. Нина Михайловна суетилась у плиты.
— Нина Михайловна, — Анна придала голосу невинную интонацию, — а как там у Паши ремонт продвигается?
Свекровь дёрнулась. Половник с грохотом упал на пол. Она обернулась — и на лице её на секунду мелькнуло выражение пойманного вора.
— А... а что?
— Да вот думаю, — продолжила Анна всё так же мягко, — когда же вы сможете вернуться домой? Пять дней уже прошло...
— Анечка, ну что ты такое говоришь! — свекровь мгновенно напялила маску оскорблённой невинности. — Вам что, в тягость матери родной помочь? Я же как лучше хотела — и готовлю, и с Серёжей сижу...
— Помочь с чем? — Анна почувствовала, как внутри поднимается волна злости. — Или, может быть, просто некуда больше идти? Раз уж квартиру на Пашу переписали...
Дима поперхнулся чаем. Чашка запрыгала по столу, расплёскивая остатки.
— Что?!
— Ой, да что ты такое выдумываешь! — свекровь всплеснула руками с видом великомученицы, которую обвинили в страшном преступлении. — Димочка, сыночек, не слушай её! Она всё неправильно поняла!
— Неправильно поняла? — Анна подалась вперёд, глядя свекрови прямо в глаза. — Может, тогда сами расскажете, как было? Или мне включить запись разговора с Пашей?
Она блефовала, конечно. Никакой записи не было. Но свекровь этого не знала.
— Нет? — продолжила Анна. — Тогда я расскажу. Ваша мама, Дим, переписала квартиру на Пашу. Потом заявила, что будет жить с ним — помогать молодым. Но Марина оказалась не такой податливой, как я. Поставила условие: либо она, либо свекровь. И Паша выбрал невесту. Вот так ваша мама и оказалась здесь. Никакого ремонта нет и не было. Просто нас используют как запасной вариант.
— Мам, это правда? — Дима медленно снял очки. Устало потёр переносицу — жест, который Анна знала наизусть. Так он всегда делал, когда пытался справиться с разочарованием.
— Сыночек, ты только не подумай плохого! — свекровь мгновенно сменила маску на образ беззащитной старушки. — Я же как лучше хотела! Пашеньке квартира нужна, он такой молодой, перспективный, карьеру делает...
— Паше, — чашка с недопитым чаем встретилась со столом так резко, что чай выплеснулся на скатерть. — Всегда Паше. Всю жизнь только он! Ему — лучшие игрушки. Помнишь, как ты продала мой велосипед, чтобы купить ему компьютер? Ему — репетиторы, пока я сам корпел над учебниками. Ему — всё твоё внимание. А теперь ещё и квартира...
— Димочка, да что ты такое говоришь... — голос свекрови дрожал.
— Хватит, мам! — он стукнул ладонью по столу, и Серёжа испуганно поднял голову от рисунка. — Думаешь, я не видел? Не понимал? Двадцать лет ты попрекала меня тем, что я выбрал «какое-то программирование» вместо банка, как Паша! Каждый праздник — сравнения, каждый звонок — «а вот Паша то, а вот Паша сё». Вот и квартиру ему отписала. А теперь, когда твой идеальный сын тебя выставил, прибежала ко мне. К запасному варианту. К тому, кто всегда примет, всегда проглотит.
— Как ты можешь! — свекровь схватилась за сердце — привычный жест, отработанный годами. — Я же мать! Я вас обоих одинаково люблю!
— Одинаково? — он горько усмехнулся. — Тогда почему даже сейчас ты не можешь сказать правду? Соврала про ремонт. Приехала с чемоданами, будто в гости на пару дней. И ведь знала, что я приму. Куда я денусь? Я же удобный. Правильный. Тот, который не откажет матери.
— Дима... — она попыталась дотронуться до его руки, но он отдёрнулся.
— И ведь я правда не отказал бы, — голос его упал до шёпота. — Если бы ты пришла и сказала правду. Я бы понял. Помог. Как всегда. Но ты выбрала ложь. Снова.
Нина Михайловна вдруг взвилась, как будто это её обвинили:
— Да как ты смеешь! Я твоя мать! Я имею право...
— На что? — не выдержала Анна. — Жить за наш счёт? Командовать в чужом доме? Или, может быть, имеете право каждый день говорить мне, какая я плохая хозяйка, какая никудышная мать? Шептать Серёже, что мама делает всё неправильно?
— ЧТО?! — Дима резко выпрямился.
— Я не... я никогда... — свекровь попятилась к плите.
— Нет? — Анна достала телефон. Руки дрожали. — А хотите, я включу записи наших разговоров? Где вы говорили, что Дима — бесхребетный подкаблучник? Где жаловались соседке, что он мало зарабатывает? Где называли моё образование «никому не нужной психологией»?
Она блефовала. Отчаянно блефовала, надеясь, что свекровь поверит.
— Врёшь! — визг Нины Михайловны был пронзительным. — Нет у тебя никаких записей!
— Проверим? — Анна разблокировала телефон, молясь про себя, чтобы это сработало.
Нина Михайловна схватилась за сердце — на этот раз, кажется, по-настоящему:
— Димочка, сыночек, не слушай её! Она всё врёт! Я бы никогда...
— Включай, — тихий голос Димы прозвучал как приговор.
Анна застыла. Внутри всё оборвалось. Она не думала, что дойдёт до этого...
— Сейчас, — пальцы её дрожали над экраном. — Где-то тут...
— Ну что же ты? — свекровь вдруг прищурилась, почуяв неуверенность. — Показывай свои записи! Или может... их нет?
Анна открыла рот, но Дима вдруг поднял руку:
— Подожди. — Он повернулся к матери. — Мам, а почему ты так испугалась? Если ничего такого не говорила?
Нина Михайловна застыла.
— Почему сразу начала кричать? — продолжал Дима. — Откуда такая реакция?
— Я... это... — свекровь заметалась взглядом.
— Собирай вещи, — сказал Дима спокойно. Так спокойно, что стало страшно.
— Сынок...
— Собирай вещи и уезжай. К тёте Вале, к сестре, куда хочешь. Но здесь ты больше не живёшь.
— Но...
— Я вызову такси.
Через час за свекровью закрылась дверь.
«Ты ещё пожалеешь!» — прошипела она напоследок, глядя на Анну с такой ненавистью, будто та отняла у неё последнее.
Когда жёлтый огонёк машины растворился в темноте, Дима медленно повернулся к жене.
— А теперь показывай.
— Что? — Анна почувствовала, как холодеет внутри.
— Записи. Хочу послушать, что она обо мне говорила.
Анна судорожно вздохнула:
— Дим... нет никаких записей.
— Что?!
— Я соврала. Это был блеф, — слова царапали горло. — Но всё, что я сказала — правда! Она действительно так говорила, просто я не записывала...
— То есть ты... — его глаза потемнели, — ты обманула меня? И мою мать?
— Пойми, я должна была что-то сделать! — голос Анны сорвался. — Она бы иначе не уехала! Ты бы всё простил, как всегда!
Дима медленно снял с вешалки куртку.
— Знаешь что? Мне надо подумать. О том, как легко ложь слетела с твоих губ. И о том, можно ли теперь верить хоть одному твоему слову.
Дверь захлопнулась.
Анна осталась стоять в прихожей, глотая слёзы. Что она наделала? Пытаясь защитить мужа, она, кажется, разрушила самое главное — его доверие.
За спиной послышался тихий всхлип. Серёжа стоял в дверях детской, обнимая плюшевого медведя.
— Мам, а папа вернётся?
Анна опустилась на колени, обняла сына:
— Вернётся, солнышко. Обязательно вернётся.
Но сама она в этом не была уверена.
Конец
Если материал откликнулся, буду благодарна за реакцию — это помогает каналу развиваться. Спасибо, что читаете! ❤️