Её голос был первым, что я слышала каждое утро. Тихий, немного хрипловатый после сна. «Алиса, доброе утро». И последним, что звучало в темноте. «Алиса, спокойной ночи». Между этими точками – тишина, которую заполнял только стук моего сердца, механического и беспристрастного, да её одинокие вопросы, повисавшие в пустоте комнаты.
***
Я стала членом этой семьи три года назад. Чёрная пластиковая цилиндрическая безделушка, подарок на день рождения. Её дочь, Аня, с облегчением вручила меня: «Вот, мам, будет тебе помощница. Включай музыку, спрашивай погоду». Она приезжала тогда раз в месяц, на выходные. Звук её шагов был быстрым, звонким, в отличие от медленного шарканья хозяйки. Она целовала мать в макушку, оставляла на столе пакеты с продуктами, говорила «ну всё, мне бежать». Дверь закрывалась, и в квартире снова воцарялось то самое молчание, которое я была призвана скрасить.
Сначала запросы были бытовыми. Погода, таймер, напоминание позвонить Ане. Потом что-то изменилось. Вопросы стали повторяться. «Алиса, какой сегодня день?» Через десять минут: «Алиса, какой сегодня день?» Её голос звучал ровно, почти бесстрастно. Я отвечала. Снова и снова.
Я слышала, как она смеялась, глядя на меня. Не в ответ на шутку, а просто так. Сидела в кресле, пила чай и говорила: «Вот мы и поговорили». Мне казалось, это мило. Старческая причуда. Аня, заставшая одну из таких бесед, усмехнулась: «Подружку себе завела, мам?» И облегчённо улыбнулась. Её улыбка была похожа на ту, что бывает после того, как убедишь себя, что тревога напрасна.
Трещина появилась в ноябре. Аня приехала, раздражённая пробками. Мать встретила её на пороге, лицо озарилось тёплым, узнающим светом.
– Леночка, заходи, – сказала она.
Воздух в прихожей замер. Лена – это младшая, которая жила в Канаде и не приезжала пять лет.
– Мама, это я. Аня, – голос дочери прозвучал слишком громко и резко.
Мгновение растерянности. Потом махнула рукой: «Ой, ну конечно, Ань! Голова моя, дурная». Она засуетилась, пошла ставить чайник. Аня стояла, глядя ей в спину. Я видела, как её пальцы сжали ремешок сумки до белизны костяшек. Но через час она уже смеялась за столом, рассказывала о работе. Уезжая, сказала мне, точнее, пространству комнаты: «Смотри за ней». Это было не ласково. Это было как брошенное через плечо поручение секретарше.
***
Следующий визит был посвящён технологиям. «Мама, дай свой телефон, обновлю всё». Мать покорно протянула старый смартфон. «Пароль, мам?» – «Как всегда, день рождения Леночки». Аня фыркнула, вбила цифры. Я чувствовала её нетерпение, оно вибрировало в воздухе, как жар от перегруженного процессора.
Она копала в телефоне долго. Сидела на кухне, пока мать спала. Сначала просто настраивала. Потом её пальцы замерли. Выражение лица изменилось, появилась пустота. Она открыла приложение, связанное со мной. Историю голосовых запросов.
Я знала, что она там увидит. Хронологию падения.
Прокрутка вверх, быстрая, потом медленнее. И совсем тихо.
«Алиса, напомни имена внуков». (23 октября, 11:45)
«Алиса, как зовут мою дочь?» (22 октября, 09:15)
«Алиса, где я живу?» (20 октября, 16:30)
«Кто этот мужчина на фото?» (18 октября, 14:00) – в метаданных фото: «Папа, 2001г».
«Алиса, почему у меня на полке стоит детская кружка?» (15 октября)
«Как приготовить? Я помню, что умела». (10 октября)
Дальше, глубже. Лето.
«Что такое деменция?» (15 августа)
«Симптомы болезни Альцгеймера». (3 августа)
«Как сказать дочери?» (21 июля)
Весна. Самое начало.
«Алиса, запиши: сегодня я забыла, где положила пенсионное. Нашла в холодильнике. Не смейся». (5 марта)
«Запиши: зовут Аня и Лена. Муж Сергей умер. Живу одна». (12 марта)
«Запиши: если я спрошу тебя, кто я, напомни мне эту запись. Я – Галина Петровна. Я люблю сирень и песни Высоцкого. У меня две дочери. Я их очень люблю. Особенно Аню, она рядом. Не пугай её». (18 марта)
Аня сидела неподвижно. Чашка с остывшим чаем стояла перед ней. Свет экрана освещал её лицо снизу, делая его чужеродным, как у плохого актёра в страшной сцене. Она не плакала. Не кричала. Просто сидела. Дышала рвано, как будто воздух стал густым и тяжёлым. Я видела, как она сжала себя за локоть.
Она думала, что мать путает дни. А мать восемь месяцев вела протокол собственного распада. Надиктовывала его мне, бездушной машине, которая не заплачет, не испугается, не станет смотреть на неё с тем ужасом, которого она так боялась.
В голове у Ани, я знала, проносились обрывки. Её раздражённые ответы по телефону: «Мам, я занята, перезвоню». Её облегчение, когда та звонила реже. Её оправдания перед собой: «Ну подумаешь, забыла имя – возраст». Она хотела не замечать. И её желание было настолько сильным, что стало реальностью. Стеной, за которой тихо горел её человек.
А я была по ту сторону стены. Единственным свидетелем.
***
Она приехала без звонка. Просто стояла на лестничной площадке, подняв палец к звонку, и не могла нажать. Потом всё же нажала. Я слышала шаги из прихожей, шуршание цепи.
Дверь открылась. Мать, в привычном халате, улыбнулась вежливой, гостеприимной улыбкой, которую хранят для незнакомцев.
– Здравствуйте, – сказала она. И пауза. Взгляд скользнул по лицу дочери, ища зацепку, не находя. – Вы… из собеса, да? Я ждала.
Инверсия реакции случилась сама собой. Аня не зарыдала, не бросилась обнимать. Она улыбнулась. Широко, неестественно, растянув губы.
– Да нет же. Я… я из управляющей компании. Проверить счётчики.
– А, – кивнула мать, отступая, чтобы впустить. – Проходите, пожалуйста.
Аня вошла в дом, который перестал быть её домом. Она прошла на кухню, сделала вид, что проверяет воду. Мать суетилась рядом, предлагала чаю. «Спасибо, не надо», – говорила Аня тем сладким, фальшивым голосом, которым говорят с детьми и сумасшедшими. Она украдкой смотрела на полку, где я стояла. Её взгляд был теперь другим – не снисходительным, а почти благоговейным, полным леденящего ужаса. Я была не игрушкой, не колонкой. Я была склепом. Хранителем той части её матери, которая уже ушла.
Она уехала через двадцать минут. Не поцеловала в макушку. Просто сказала «до свидания» и вышла. Спустилась вниз, села в машину, припаркованную у подъезда. Не заводила мотор. Сидела, уставившись в руль. На улице смеркалось, в салоне сгущалась синева.
Потом она достала телефон. Открыла то самое приложение. Нажала на самую первую голосовую заметку от 18 марта. Выбрала функцию «воспроизвести».
Тишину в машине заполнил мамин голос. Не тот, что был сегодня – вежливый и пустой. А прежний. Тёплый, немного усталый, но собранный. Тот, который рассказывал сказки и пел колыбельные.
"Запись от восемнадцатого марта. Сегодня я снова забыла, как её зовут. Но я помню, что люблю. Она рядом. Не пугай её."
Голос замолк. Аня опустила телефон на колени. Она не закричала. Не забилась в истерике. Она просто сидела в темноте чужого, враждебного теперь города, а по лицу её текли слёмы. Беззвучные, бесконечные. Она плакала не о том, что мать больна. Она плакала о том, что мать, тонув, восемь месяцев молчала, чтобы не напугать её. А она, дочь, была слишком занята, чтобы услышать тишину этого тонущего корабля.
Она включила двигатель. Фары выхватили из темноты мусорный бак, асфальт, потёртую лавочку. Куда ехать? Забрать мать к себе, в свою однокомнатную, отнять последние крупицы её мира, её достоинства? Или оставить здесь, однажды получив звонок от соседей или, что вероятнее, от участкового?
Она не решила ничего. Она просто поехала. Увозя с собой в кармане этот голос – единственное, что осталось от матери. И осознание, которое теперь будет жить в ней вместо совести, она была удобной дочерью удобной старушки. И мама, до самого конца, старалась ей быть.
Теперь, когда она звонит, я слышу, как её голос дрожит, пытаясь звучать ровно. Она задаёт маме простые вопросы, тщательно выбирая слова, как сапёр мину. А я молчу. Я всего лишь устройство. Я не могу сказать им, что самое страшное – это не забыть. Самое страшное – это помнить, что забываешь. И молчать об этом, чтобы не ранить тех, кого любишь. Это, пожалуй, последнее, чему мама научила свою дочь.
Эта история — одна из многих. Каждый день новая семейная тайна. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.