Сказывали старые люди, да и ныне шепчут, коли огонь в печи затрещит не к добру: есть на свете две дороги колдовские. Одна — женская, ведьмина: как трава стелется, как вода обходит камень, тихо да упорно. Другая — мужская, ведьмачья: как топор о сучок, как клинок об кость, прямее да громче. И обе дороги, коли сходятся в одном перелесе, не к свадьбе сходятся — к расплате.
На окраине Мшарской пади стояла деревенька Заборье, низкая, копотная, прижатая к земле будто стыдом. С трёх сторон — болото, с четвёртой — лес, Перелес Чёрный, где и днём сумрак, а ночью — как в чужой могиле. И было в Заборье то, чего не пожелал бы ни врагу, ни куму: пропала у них тень.
Не сразу пропала — не так, чтоб разом. Сначала у одного мальца, Ванюшки, на завалинке тень стала тоньше, будто её ветром выдуло. Потом у бабы Пелагеи — тень от плетня отлипла и осталась лежать на дороге, а сама баба ушла, не заметив, как без своего чёрного двойника стала. Потом у всей деревни тени словно обессилили: не держались за ноги, не повторяли движение рук, не ложились по солнцу, а жались к земле, как сироты к порогу.
И тогда пошли в Заборье беды: молоко у коров скисало прямо в вымени, хлеб подымался пустым, как пена, у младенцев глаза становились мутные — будто глядели не на этот свет, а на тот. А главное — люди стали забывать себя.
— Вчера я Фёдор был, — бормотал кузнец, глядя на ладони, — а нынче кто? И имя во рту не держится.
— Не к добру, — говорили старики, — тень у человека — как корень у дерева. Отруби корень — и дерево ещё день постоит, а после ветром унесёт.
Пошли к попу — поп крестом махал, псалмы читал, да тени не возвращались. Пошли к знахарке — та траву жгла, воду шептала, да только дым в печной трубе стонал, словно его за горло держат. Пошли к леснику — лесник молчал, по бороде пальцем водил, будто считал невидимое.
А лесник тот, дед Силин, был из тех, что лесу не враг и не господин, а сродник: знает, где осина плачет, где калина смеётся, где мох держит след и где следа не держит. Он-то и сказал тихо, не глядя на людей:
— Это не болезнь. Это зов. Кто-то в Чёрном Перелесе тень собирает, как грибник — сыроежки. И пока не насытится — не отстанет.
— Кто? — закричали мужики. — Леший? Упырь? Прах древний?
Силин сплюнул в ладонь, растёр, будто хотел на ветру что-то развеять.
— Леший по-старому живёт: ему ваш хлеб не надобен. Упырю кровь сладка, а тень — горька. Это — ведьмино дело. Или ведьмачье.
И будто само слово подняло из пола холод: ведьма. ведьмак.
В Заборье ведьму знали. Не в деревне она жила — в лесу, у самого перелеса, в избе на курьих сваях, чтоб болотная вода не взяла. Звали её Яра — не по паспорту, а по сущности: яркая, жгучая, как полынь на языке. Говорили, что когда Яра девкой была, она смеялась так, что у кувшинок лепестки раскрывались. А когда муж её утонул в топи — смех у неё пропал, и вместе с ним пропало и жалостливое. Осталась только сила.
Но к Яре шли, когда совсем прижмёт: от волчьей порчи, от бесплодья, от дурного глаза. И Яра помогала — не даром, нет. За каждую помощь брала плату: волос, имя, первый ломоть, ночной сон, тёплую слезу. Плата малая на вид — а потом живёшь и не понимаешь, чего недостаёт.
Теперь же к Яре идти боялись: а ну как это она тени пьёт?
И тогда староста, Егор Лопух, мужик пухлый и трусоватый, решил по-умному: не к ведьме идти — ведьмаком её взять.
Ведьма — то своё, привычное. Ведьмак — пришлый клинок.
Послали гонца в дальний посад, где ярмарка и кабак, где слухи бегают быстрее коней. Гонец вернулся на третий день, запыхавшийся, и сказал:
— Идёт. Сухой, как жердь. Глаза серые. На поясе — ножи, на груди — знак, будто луна над лесом.
И пришёл ведьмак.
Звали его Громан. Не потому, что громом бил, — голос у него был тихий, как у человека, что бережёт слова, — а потому, что когда он проходил, в груди у людей что-то перекатывалось, как дальний гром над болотом: будто узнаёт беда свою беду.
В Заборье он вошёл вечером, когда солнце уже к лесу клонится и тени должны быть длинные, как дорога до смерти. А у Заборья тени были короткие, как обрубки, и то не у всех.
Громан остановился на площади, поднял руку — и люди притихли, как рожь под ветром.
— Кто зовёт? — спросил он.
— Мы, — сказал староста, подался вперёд. — Тени у нас пропадают. Помоги. Возьми, сколько надо. Только верни.
Ведьмак глянул на землю, на чёрные лужицы под ногами людей, где тени должны быть — и нет их. Глянул на лица: лица будто тоньше стали, как пергамент, и сквозь них светит чужое.
— Тень не воруют ради потехи, — сказал он. — Её берут, чтоб шить. Чтоб лепить. Чтоб кого-то собрать.
— Кого? — пискнула баба Пелагея.
Громан не ответил сразу. Снял рукавицу, приложил ладонь к столбу у колодца, будто слушал, как дерево помнит.
— Тень — это память тела. Значит, кто-то хочет сделать тело без памяти. Или память без тела.
И в этот миг, как по заказу, на краю площади, у плетня, шевельнулась тьма: не тень, не человек, а как бы дырка в свете. Она проползла, прилипла к ногам мальца Ванюшки — и мальчик закричал, словно его за пуповину тянут куда-то назад.
Громан шагнул, нож из рукава — раз, и метнул в ту дырку. Нож не звякнул о землю — ушёл, будто в воду. Дырка дрогнула и поползла к лесу.
— В Перелес, — сказал ведьмак. — Там логово.
— Так иди! — закричали мужики. — Режь, бей!
Громан поднял глаза. Взгляд у него был ровный, без злобы, но от этого страшнее.
— В Перелес один не ходят. Лес — как суд: свидетелей любит. И ещё… там хозяйка есть. Ведьма.
Люди загудели.
— Яру брать надо! — крикнул кто-то. — Она виновата!
Громан медленно убрал вторую рукавицу, будто не хотел спешить и размахивать чужой смертью.
— Ведьму я не трону, пока не увижу её след. Но без неё — не пройти. Она знает тропы, что не для ног, а для тени.
Так и пошли: ведьмак — впереди, с ножами да знаками, староста да двое мужиков — в помощь, лесник Силин — в проводники. Шли к избе Яры, что стояла на сваях, между кочек и корней, где вода чёрная, как зрачок ночи.
Изба встретила их тишиной. Ни дыма, ни скрипа. Только ворон на крыше сидит, головой вертит, будто выбирает, кому глаз выклюет.
Громан не стучал. Сказал просто:
— Яра. Выходи.
И дверь сама открылась, без руки, без ветра. Внутри — сумрак и запах сушёных трав. На пороге — она.
Яра была не старуха и не девка: лицо у неё было такое, как у дерева в середине жизни — и кора груба, и сок ещё ходит. Волосы тёмные, заплетены в косу, в косу вплетены травы да косточки. На шее — ожерелье из деревянных кружков, каждый с вырезанным знаком.
— Ведьмак, — сказала она, будто не здоровалась, а называла болезнь. — До чего довёл люд: сам своё выроет, сам чужого позовёт.
— Тени у них пропадают, — ответил Громан. — Твоя земля, твой лес. Ты знаешь — кто берёт.
Яра усмехнулась. Усмешка у неё была без радости, как у ножа.
— Тени? У людей? А у меня что, изба из света, чтоб тени собирать? Я своё беру — и то по договору.
— Не про договор нынче, — сказал лесник Силин. — В Перелесе шевелится нечто. Дырка в свете. Мы видели.
Яра перестала улыбаться. Глаза её стали узкие.
— Видели… — повторила она. — Значит, проснулся.
Староста шагнул вперёд, у него голос дрожал, но он хотел быть важным:
— Ты знаешь, что это! Скажи! Или… — и не договорил, потому что мужики за спиной у него шумнули, как стая.
Яра посмотрела на него так, что староста будто стал меньше. Потом перевела взгляд на Громана.
— Ты за них пришёл? — спросила. — Или за себя? Ведьмака ведь не зовут, когда у коровы хвост отвалился. Ведьмака зовут, когда кто-то слишком высоко сунулся.
Громан не отвёл глаз.
— Я пришёл за тенью. За людской. Не за твоей.
Яра кивнула, будто отметила честность.
— Тогда слушай. В Перелесе есть место, Чёрная Прядь. Там однажды, давно, я слово сказала не в ту сторону. Хотела мужа из болота вытянуть — а вытянула не мужа, а пустоту. Пустота та сперва была мала, как ноготь, а потом выросла. Я её заперла — как могла. В корне. В камне. В песне.
— И что теперь? — спросил Силин.
— Теперь кто-то песню мою расплёл, — сказала Яра тихо. — И пустота выходит. Тень ей — корм. Память ей — нитка. Она шьёт себе тело. Чтоб ходить. Чтоб говорить.
Мужики перекрестились. Староста побледнел.
— Значит, это ты виновата! — пискнул он.
Яра глянула так, что воздух в горле у старосты замёрз.
— Виноват не тот, кто однажды ошибся, — сказала она, — а тот, кто потом полез туда, где заперто. Кто-то искал силу. Нашёл пустоту.
Громан медленно поднял ладонь, показывая, что спор не к делу.
— Пойдёшь с нами, — сказал он. — И покажешь тропу.
— Пойду, — ответила Яра. — Но знай: с пустотой не дерутся ножом. Её не порежешь — она сама разрежет. Её закрывают тем, чем открыли.
— Песней? — спросил Силин.
— Платой, — сказала Яра. — Силой. И памятью. Кто-то должен отдать то, что пустота воровала. Но отдать добровольно. Иначе она возьмёт насильно.
Староста отступил.
— Я… я староста, — забормотал он. — Мне нельзя… у меня семья…
Громан посмотрел на него без презрения, но так, будто видит насквозь.
— Плата не выбирает по должности, — сказал он.
В тот же час они двинулись в лес.
Перелес Чёрный принял их как суд принимает подсудимых: молча. Ветки висели низко, будто хотели заглянуть в глаза. Мох под ногами был мягок, как чужая ладонь. Птицы не пели. Даже комар не звенел.
Яра шла впереди, босая, и ноги её не оставляли следа. Ведьмак Громан держался рядом, его шаг был тяжёл, земной, как у человека, что помнит каждый свой грех. Лесник Силин шёл сзади, шептал что-то деревьям, будто просил их не выдавать.
Дважды им встречались тени — не человеческие, а как бы обрывки: кусок плеча, кусок головы, рваная кромка. Эти обрывки цеплялись за ноги, пытались взобраться по сапогам вверх. Мужики визжали, били их палками — палка проходила насквозь. Тогда Яра кидала на землю щепоть соли, и тень отступала, шипя.
— Соль — память моря, — сказала она, не оборачиваясь. — Пустота моря боится. Она — не вода. Она — сухость.
Долго ли, коротко ли — пришли они к Чёрной Пряди.
Там лес вдруг разошёлся, и открылась поляна, на которой не росло ничего. Ни травинки, ни гриба. Земля была гладкая, как вылизанная, и тёмная, как уголь. В середине поляны — камень, высокий, с трещиной, будто рот разинутый. Из трещины тянуло холодом, и этот холод был не зимний, а пустой, как отсутствие.
Громан остановился, вынул из-за пазухи знак — деревянную дощечку с резьбой, приложил к лбу. Знак, видно, ожёг его: он чуть поморщился.
— Здесь, — сказал он.
Яра подошла к камню, положила на него ладони. И камень будто вздохнул.
— Мой замок, — прошептала она. — Моя песня. Кто-то её сломал.
— Закрой обратно, — сказал лесник Силин.
Яра молчала. Потом сняла ожерелье с шеи, осторожно, словно снимала кожу.
— Не так просто, — сказала. — Я закрывала тогда тем, что было у меня живое: смехом. Смехом девичьим. Я его отдала, и с тех пор не смеюсь. Теперь, чтоб закрыть, нужно другое живое. То, чего ещё не отдавали.
Мужики переглянулись. Староста заёрзал.
Из трещины в камне выползла тьма. Но не тьма ночная — ночная ласкова, укрывает. Эта была тьма голодная. Она поднялась, вытянулась, обрела форму — сначала как человек без лица, потом как человек с лицом, но лицо было как гладкая глина, без глаз, без носа. Только рот — длинная щель.
И щель заговорила голосом, который был не её — голосом всех, у кого тень украли. Там были детские писки, бабьи шёпоты, мужицкие проклятия. Всё вместе — как хор в могиле.
— Дайте… дайте… имя… — просило оно. — Дайте… тень… дайте… быть…
Староста закричал, поднял топор — и кинулся. Топор рассёк тьму — и прошёл, будто в воздух. А тьма в ответ лизнула топорище — и топор почернел, как будто сгнил за миг. Староста отшатнулся, у него руки дрогнули.
Громан шагнул вперёд. Он не бросался. Он вынул нож, но не для удара — для знака. Провёл лезвием по ладони, капля крови упала на землю. Кровь не впиталась — застыла красным глазом.
— Кровь — память рода, — сказал ведьмак тихо. — Её ты не возьмёшь без боя.
Пустота повернулась к нему. Будто почуяла: вот тот, у кого тень крепкая, как привязь.
— Ведьмак… — протянула она чужими голосами. — Твоя… тень… крепка…
И вытянула к нему руки — не руки, а тянущиеся провалы. Громан не отступил. Он глянул на Яру.
— Что нужно? — спросил.
Яра стояла, как столб. Глаза её были сухие. И всё же в них шевельнулось что-то давнее, как искра в пепле.
— Нужна тень, — сказала она. — Но не украденная. Отданная. И нужен голос — чтобы песню сплести заново. И нужна память — чтобы узел держался.
— Чья? — спросил Силин.
Яра посмотрела на людей. Мужики опустили глаза. Староста задохнулся.
— Чья — того, кто сильнее, — сказала она. — Сила — не в мышце. В том, кто способен отдать и не проклясть.
Громан молчал. Потом снял с плеча дорожный плащ и бросил на землю. Плащ лёг, и под ним на миг появилась тень — длинная, настоящая, как дорога до дома.
— Я отдам, — сказал он. — Но не всю. Человек без тени — пустой. Я отдам половину. Чтобы хватило на замок.
Пустота вздрогнула, будто улыбнулась своей щелью.
— Дай… дай… — зашептала она.
Яра подняла руку.
— Не ей, — сказала она. — Земле. Камню. Песне. Мы не кормим пустоту — мы её связываем.
Она встала у камня, раскрыла ладони над трещиной. Громан подошёл, встал рядом. Лесник Силин зашептал старые слова, такие, что не в книжке найдёшь — только под корнем услышишь.
— Пой, — сказала Яра Громану.
— Я не пою, — ответил он.
— Тогда говори, — сказала она. — Скажи то, что помнишь. Самое первое. Самое своё.
Громан закрыл глаза. Лицо его стало вдруг моложе — не по годам, а по боли.
— Помню… — сказал он, и голос его стал глухой. — Помню, как мать меня мыла в корыте, и вода была тёплая. Помню, как отец в снегу меня поднял, и руки у него были шершавые. Помню запах хлеба. Помню… тень на стене, когда свеча горела. Тень моя — плясала. А я смеялся.
Слово “смеялся” прозвучало, как камень в воду: круги пошли.
Яра вздрогнула. Она не смеялась много лет — и вот услышала чужой смех в памяти, и в груди у неё будто что-то хрустнуло.
— Хорошо, — прошептала она. — Это и есть нитка.
Она начала петь — не песню веселую, а напев вязкий, как болотная вода. Слова были старые, как корень. Они не про красоту — про удержание. Про то, чтобы связать то, что расползается.
Громан поднял руку и стал отрывать от себя тень — не ножом, не огнём, а волей. Это было видно: под его ногами тёмное пятно дрогнуло, вытянулось, как кожа, что отходит от раны. Он стиснул зубы, но не закричал. Плечи его напряглись, будто он тащит на себе бревно.
Половина тени отделилась и легла на землю перед камнем, как чёрный плащ.
Пустота завыла.
— Моё… моё… — застонала она. — Дай!
И бросилась к тени — но Яра ударила ладонью о камень, и из трещины вырвался не холод, а звук: гул, как у колокола, которого нет. Пустота отлетела, будто её оттолкнуло невидимое.
— Платить будем не ей, — сказала Яра. — Платить будем миру. Чтоб мир держал.
Она взяла половину тени Громана — руками, как ткань, — и стала укладывать её на камень, в трещину, как коноплю в щель. Тень липла, сопротивлялась, но ложилась.
— Теперь память, — сказала Яра. — Нужно, чтобы узел помнил, что он узел. Кто-то должен вспомнить то, что хочет забыть.
Люди стояли, как каменные. Мужики молчали. Староста дрожал.
И тогда лесник Силин сделал шаг.
— Я вспомню, — сказал он.
— Ты? — удивилась Яра.
— Я старый, — сказал Силин. — Мне легче помнить. Мне уже нечего беречь, кроме правды.
Он встал напротив камня, поднял голову, и голос его был ровный, будто он читает приговор самому себе.
— Я знаю, кто песню расплёл, — сказал он. — Это я. Не из злобы. Из страха.
Мужики ахнули. Староста схватился за грудь.
— Что ты мелешь, дед?! — закричал кто-то.
Силин не глядел на них.
— Приходила ко мне девка, Марена, — сказал он. — Плакала: “Хочу дитя, а муж мой пуст”. Я повёл её к Яре, да Яра сказала: “Плата будет — твой ночной сон”. Девка испугалась. Не захотела. И я… я решил помочь по-своему. Я думал: если пустоту выпустить, она возьмёт тень у чужих и даст девке дитя. Думал — хитрость. А вышло — беда. Пустота не дарит, она только берёт. Она бы девку тоже съела, да я успел её спрятать.
Яра слушала, не моргая. Лицо у неё было каменное, но на скулах дрожал мышечный узел.
— Ты лез в мой замок, — сказала она. — Ты расплёл мою песню.
— Я, — ответил Силин. — И за это я отдаю память. Не всю жизнь — а то место в ней, где я думал себя правым. Пусть будет пусто там. Пусть будет стыд. Пусть стыд держит узел.
Он наклонился к камню и шепнул в трещину своё имя — не то, что в деревне зовут, а настоящее, данное при рождении. И имя это было как ключ: камень вздрогнул.
Пустота заорала всеми голосами.
— Имя! Имя! — завыла она. — Моё!
Но имя ушло не к ней — ушло в узел.
Яра пела сильнее. Голос её стал хриплый, будто из горла вытаскивают колючки. Громан стоял, бледный, и под ногами у него тень была короткая, как у человека, что половину себя оставил в камне.
— Осталось последнее, — сказала Яра, и голос её сорвался. — Нужно, чтобы кто-то рассмеялся. Не в радость — в жизнь. Смехом закрывают то, что дырой стало. Смех — это знак, что ты есть. Что пустота не победила.
Люди молчали. Кто рассмеётся, когда тьма жрёт?
И вдруг, тонко, тихо, как звенит капля на листе, послышался смешок.
Это Ванюшка, мальчик, которого тень первой тронула, стоял у края поляны. Он смотрел на Громана — на его короткую тень — и вдруг вспомнил, как его отец в детстве делал руками “козу” на стене у печи, и тень козы прыгала, и он, Ванюшка, хохотал до слёз. И сейчас, на краю смерти, память сама поднялась и вырвала из него смех.
Он засмеялся — и смех был неровный, испуганный, но настоящий.
Пустота дёрнулась, будто её кипятком ошпарили. Тени-обрывки на поляне задрожали, потянулись к своим хозяевам. Из камня пошёл гул, как будто мир настраивает струну.
Яра подняла руки выше, как будто держала над собой небо.
— Так! — крикнула она. — Держи смех! Не отпускай!
Ванюшка смеялся и плакал одновременно. Смех его был как тонкая нить — но нить эта зазвенела.
И тогда узел затянулся.
Половина тени Громана вошла в трещину и стала как пробка. Имя Силина легло на неё как печать. Смех Ванюшки обвил всё это, как травяной венок на могильном камне: не для красоты — для памяти.
Пустота закричала последний раз. И её крик был уже не людской, а пустой, как сухой колодец. Она пыталась вырваться, но мир держал. Камень сомкнулся, будто рот закрыли.
На поляне стало теплее. Ветки деревьев зашевелились, будто вздохнули. Где-то далеко, в лесу, вдруг каркнул ворон — и это было не зло, а просто жизнь.
Люди стояли, не веря. Потом один мужик посмотрел на ноги — и увидел: тень вернулась. Не вся у всех — у кого-то длиннее, у кого-то короче, но вернулась. И лица у людей стали плотнее, как хлеб, что наконец поднялся.
Староста упал на колени и начал бормотать благодарности, путая слова, как каша.
Громан же стоял молча. Он смотрел на землю, где его тень теперь была странная: будто обрубок, будто половина песни.
Яра подошла к нему. Долго глядела, потом сказала тихо:
— Я забрала у тебя половину тени, ведьмак. Ты теперь будешь ходить, как человек наполовину в мире, наполовину — в узле. Тебя будут путать собаки. Тебя будут не узнавать дети. И сон твой будет чужой.
— Плата, — сказал Громан. — Я знал.
— Но и ты мне кое-что дал, — сказала Яра и на миг опустила глаза. — Ты вспомнил смех. И мальчик рассмеялся. И… — она замолчала, будто слово не хотело выходить. — И я тоже… вспомнила.
Громан поднял взгляд. В глазах его не было ни победы, ни гордости — только усталость.
— Вернёшь мне тень? — спросил он.
Яра покачала головой.
— Не я держу. Узел держит. Если я верну — пустота снова проснётся. Твоя тень теперь — замок. Ты сам — часть замка.
— Значит, я теперь сторож, — сказал Громан.
— Сторож, — согласилась Яра. — И ты не один. Я тоже в том узле. Мой смех там. Мой грех там. Мы оба привязаны.
Лесник Силин подошёл, лицо у него было серое, будто он действительно оставил в трещине часть себя.
— Я имя отдал, — сказал он. — Теперь меня в деревне будут звать как угодно, а я не обижусь. Потому что обида — тоже память.
— Ты сделал, что мог, — сказала Яра. — И плата тебя найдёт. Не бойся — не смертью. Пустотой в том месте, где ты себя оправдывал. И это будет тебе уроком.
Силин кивнул. Он не спорил.
Дорога назад была тише. Лес будто стал чуть светлее, но не потому что солнце вышло — солнце в Перелесе редко выходит — а потому что внутри людей что-то выпрямилось.
В Заборье тени возвращались ещё три дня: ползли по земле, как зверьки, находили своих хозяев, прилипали к пяткам. Люди снова вспоминали имена, снова узнавали детей. Хлеб поднимался. Молоко не кисло.
А вот у Громана тень так и осталась половинной. Он не ночевал в Заборье: на третью ночь собрался и ушёл. Староста пытался сунуть ему мешок с серебром — ведьмак оттолкнул.
— Серебро не закрывает дыр, — сказал он. — И не лечит того, что оторвано.
Яра проводила его до края деревни. Стояли они у последней избы, где плетень уже переходил в лес.
— Куда пойдёшь? — спросила она.
— Туда, где такие же трещины, — ответил Громан. — Их много. Люди любят расплетать то, что не они плели.
— Вернёшься? — спросила Яра, и сама удивилась своему вопросу, будто слово выскочило не из разума, а из того места, где она когда-то смеялась.
Громан посмотрел на неё долго.
— Если узел дрогнет — почувствую, — сказал он. — Тень моя там. Я услышу.
Яра кивнула.
— Тогда иди.
Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Шаги его были ровные, но земля под ними будто чуть звенела — как струна, что держит груз.
Яра стояла, пока он не исчез в лесной тьме. Потом вернулась к своей избе. Вошла, закрыла дверь. Села у печи, где огонь тлел, как старое сердце. И долго сидела молча, слушая, как в глубине мира держится узел.
А в Заборье на следующий день Ванюшка опять смеялся — уже по-настоящему, когда тень его, наконец, стала плясать по стене от лучины, как раньше. Мать его плакала, глядя на это, и не знала — от радости или от страха.
Потому что люди радовались тени, как возвращённой вещи, и забывали, что тень — не вещь, а часть тебя.
А где часть тебя стала замком — там всегда слышно, как кто-то с той стороны тихо пробует дверь.
И слышно это лучше всего в ночи, когда огонь почти погас и тень на стене вдруг становится слишком длинной.
И тогда понимаешь: ведьма и ведьмак — не два пути, а один узел, что держит мир, пока мир не решит распустить себя сам.