Воскресный обед у мамы превратился в священнодействие, в единственный островок тишины, где Маша могла сбросить бремя отчетов и вновь ощутить себя не загнанным бухгалтером, а просто дочерью. В квартире витал дурманящий аромат свежей выпечки, смешиваясь с привычным, обволакивающим уютом. Лидия Петровна, с материнской заботой, хлопотала у стола, щедро подкладывая гостям горки салата. В морщинах ее лица отражалось умиротворение.
За столом царили брат Сергей, его жена Ирина и их шумная стайка детей, выклянчивающих сладкое. Идиллия, словно сошедшая с пожелтевшей кинопленки. Маша, прильнув щекой к горячей чашке чая, наблюдала за этой картиной с едва уловимой грустью. Ей, вечно одинокой, эти редкие моменты были особенно дороги.
— Маш, как там на работе? Не согнули еще? — поинтересовался Сергей, отрываясь от экрана телефона. В его голосе промелькнула дежурная нотка участия.
— Да как обычно, цейтнот, конец квартала, — отмахнулась Маша. — Но ничего, прорвемся.
Ирина, сидевшая напротив, одарила ее приторно-сладкой улыбкой. Ее глаза, зоркие и будто бы оценивающие, скользнули по скромному свитеру Маши.
— Тебе, Машенька, пора и о себе подумать. Не все же работать да работать. Вон, совсем извелась. Может, в отпуск махнешь?
— Отпуск подождет, — не выдержала Маша. Радостная весть рвалась наружу, жаждала быть разделенной с самыми близкими. — У меня тут, вообще-то, событие назрело.
Взоры родных обратились к ней, словно по команде. Даже дети на мгновение затихли.
— Что за событие? — настороженно спросила Лидия Петровна.
— Я… я накопила. Наконец-то! На первый взнос, — выдохнула Маша, и лицо ее озарила счастливая улыбка. — Квартиру покупаю. Свою. Однушку, пусть, но свою.
В комнате повисла тишина, звенящая и напряженная. Лидия Петровна расцвела в улыбке, но ее взгляд тут же метнулся к сыну, словно ища опору. Ирина замерла с чайником в руках, словно окаменевшая.
— Квартиру? — первым нарушил молчание Сергей. Его брови удивленно взлетели вверх. — Не шутишь? И где же ты откопала такую сумму?
— Накопила, Сережа. Как еще? — Маша почувствовала укол колкости в его тоне.
— Три года вкалывала на двух работах, откладывала каждую копейку. Жила впроголодь. Но теперь могу позволить себе человеческое жилье.
— Три миллиона… — прошептала Ирина, и в ее голосе прозвучало нечто, отчего по спине Маши пробежал ледяной холодок. Не радость, не гордость за сестру. А что-то совершенно иное. Затаенный интерес. — Состояние, одним словом. Поздравляю, Маш.
— Да уж, состояние, — протянул Сергей. Он откинулся на спинку стула, погрузившись в задумчивость, словно лихорадочно пересчитывая что-то в уме. — Молодец, сестренка. Надо будет обмыть это дело, как следует. Такой прорыв.
— Обязательно обмоем, — подхватила Ирина, и ее улыбка вновь стала слащавой и фальшивой. — Ты только свистни, когда.
Маша кивнула, но эйфория уже улетучивалась, уступая место смутному беспокойству. Она поймала на себе взгляд брата — быстрый, цепкий, словно он разглядывал ее впервые. Он задумал что-то недоброе, Маша знала эту его привычку — прищуривать левый глаз, когда плел сети хитрости. Но нет, показалось. Ведь это ее семья.
Обед продолжился, но атмосфера за столом изменилась, словно в воздухе поселился невидимый разлад. Разговор стал натянутым и вымученным. Мама вдруг замолчала, увлеченно собирая со скатерти невидимые крошки. Сергей и Ирина обменивались ничего не значащими фразами, но Маша чувствовала — их мысли блуждают где-то вдали, кружась вокруг ее трех миллионов.
Прощаясь у порога, мать обняла ее особенно крепко и прошептала на ухо:
— Дочка, ты завтра зайди, ладно? Без них. Нам нужно поговорить. Серьезно.
Голос Лидии Петровны дрожал. Маша заглянула ей в глаза и увидела там не гордость, а страх и какую-то бездонную тревогу.
— Мам, что стряслось? — спросила она, но та уже отстранилась, суетливо поправляя подол фартука.
— Завтра, Машенька. Все завтра обсудим.
И дверь захлопнулась, оставив Машу в одиночестве на холодной лестничной площадке, со сжатой в руке сумкой. Эйфория от покупки квартиры испарилась без следа, сменившись тяжелым, липким предчувствием беды. Отчего-то ей стало страшно. До жути страшно.
Весь вечер и всю ночь Маша металась в тревоге, не находя себе места. Слова матери висели над ней тяжелым грузом. «Серьезный разговор». Что бы это могло значить? Болезнь? Неприятности? Она перебирала в голове все возможные варианты, но ни один не казался правдоподобным. Подозрения, зародившиеся за обедом, настойчиво стучали в висках, но она гнала их прочь. Не может быть. Это же ее семья.
На следующий день, отпросившись с работы, она вновь стояла на пороге маминой квартиры. Сердце бешено колотилось в груди. Она глубоко вздохнула и нажала на кнопку звонка.
Дверь распахнулась почти мгновенно, словно ее ждали за ней. На пороге стояла Лидия Петровна. Ее лицо осунулось, приобрело землистый оттенок, а глаза покраснели от слез, словно она и не спала вовсе.
— Заходи, дочка, — тихо промолвила она и посторонилась, избегая смотреть Маше в глаза.
Маша переступила порог и замерла. В гостиной, на диване, будто хозяева, расположились Сергей и Ирина, одетые в домашнюю одежду. На столе не было ни чая, ни угощений. Лишь давящая, зловещая пустота.
— Присаживайся, Маш, — произнес Сергей ровным, деловитым тоном.
Маша медленно опустилась на краешек стула напротив. Воздух в комнате сгустился до предела, дышать стало мучительно трудно.
— Мам, что случилось? Ты меня напугала, — обратилась было она к матери, которая в молчании перебирала бахрому занавески.
— Вот и поговорим, — вместо матери ответил Сергей. Он подался вперед и сцепил пальцы в замок. — Речь о твоих деньгах.
Волна ледяного ужаса окатила Машу. Ее худшие опасения подтвердились.
— О каких деньгах? — задала она вопрос, удивляясь хладнокровию своего голоса.
— Ну, о тех, что ты копишь на квартиру, — вступила в разговор Ирина. На ее лице играла натянутая улыбка, но глаза оставались холодными, словно осколки льда. — Мы тут вчера, после твоих радостных новостей, посовещались всей семьей. И пришли к выводу, что правильно будет поступить по-семейному, по справедливости.
— Я не понимаю, — проговорила Маша, чувствуя, как внутри нее зарождается гнев.
— Сейчас растолкую, — Сергей сделал паузу, придавая своим словам значимости. — У тебя есть три миллиона. Тебе одной — целая квартира. А у нас — жена, двое детей, мы в этой двушке задыхаемся. Детям нужно расти, им необходима отдельная комната. Не станешь же ты отрицать, что это куда важнее твоих непонятных амбиций?
Маша лишилась дара речи от такой наглой тирады. Она смотрела на брата, не веря своим ушам.
— Ты предлагаешь мне… отдать вам мои деньги? — выдавила она, словно чужим голосом.
— Не отдать, а инвестировать в общее семейное благосостояние! — поправила ее Ирина, и ее голос стал слащавым и убедительным. — Мы же не звери какие-нибудь. Половину. Полтора миллиона. Нам как раз этого хватит на первый взнос по ипотеке на трешку. А ты на оставшиеся деньги себе студию присмотришь. В самый раз для одиночки.
— Вы в своем уме? — прошептала Маша. Ее пальцы побелели, впившись в обивку стула. — Это мои деньги. Я их заработала. Я пахала, как проклятая, отказывала себе абсолютно во всем!
— Твои ли? — Сергей ухмыльнулся. — А кто тебя в институте содержал, когда ты на свою стипендию еле концы с концами сводила? Кто тебе на продукты подкидывал? Кто за тобой в детстве присматривал, пока мать на работе пропадала? Я между прочим! Семья — это взаимовыручка, сестренка. Пора платить по счетам.
Маша перевела взгляд на мать, ища поддержки, но та, словно поникший цветок, стояла, опустив голову в безмолвии.
— Мама! Ты же слышишь это? Ты что, тоже так думаешь?
Лидия Петровна подняла на дочь заплаканные, мокрые от горя глаза.
— Машенька, милая… Может, не надо ссориться? — Голос её дрожал, как осенний лист на ветру. — Помоги брату… Он же родная кровь. Он мужчина, глава семьи, им действительно тесно. А ты… ты сильная, самостоятельная, ты ещё заработаешь.
Эти слова прозвучали как приговор, как звон погребального колокола. Предательство самого близкого человека вонзилось в сердце ледяной иглой, отравляя каждый вдох. Мир вокруг поплыл мутной пеленой. Маша поднялась, ноги едва держали её, словно чужие.
— Заработаю? — Голос сорвался в отчаянный крик. — Я три года жизни на это положила! Три года у меня не видела ни личной жизни, ни отдыха, ничего, кроме работы! А вы… вы хотите просто так отнять это? Поделить, как какую-то вещь, как трофей?
— Никто ничего не отнимает! — Взорвался Сергей, вскакивая с места. — Мы предлагаем разумный компромисс! Не будь эгоисткой!
— Эгоисткой? Я? — Маша едва не задохнулась от обрушившейся на неё несправедливости. Она видела перед собой не родных людей, а алчных, чужих зверей, жадных до её крови и пота. Все, что она копила годами — усталость, надежда, радость от достижения цели — все это в один миг превратилось в клубок черной ярости.
— Делить мои деньги удумали? — Прошипела она, и от её тихого, хриплого голоса у стоявших в комнате похолодело внутри. — Ничего вы не получите! Ни-че-го!
Она больше не могла здесь находиться, не могла дышать этим воздухом предательства. Развернувшись, не глядя на их остолбеневшие лица, она бросилась к выходу, выскочила на лестничную площадку и побежала вниз по ступенькам, не разбирая дороги, заливаясь горькими, злыми слезами.
Маша не помнила, как добралась до дома. Слезы застилали глаза, превращая огни города в размытые, мерцающие пятна. Она неслась вперед, спотыкаясь, не чувствуя под собой земли. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивались обрывки их голосов. «Эгоистка». «Верни долг». «Родная кровь».
Она ворвалась в свою съемную однушку, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего мира. Дрожащими руками повернула замок. Теперь она была в своей крепости. Одинокая, но в относительной безопасности.
Телефон в кармане куртки завибрировал, вырывая её из оцепенения навязчивой мелодией. Маша посмотрела на экран. «МАМА». Сердце болезненно сжалось. Она смахнула вызов. Через секунду телефон вновь затрясся в агонии. Снова «МАМА». Она выключила звук и отшвырнула его на диван, как раскалённый уголь.
Но тишина не наступила. Телефон, утонувший в подушке, продолжал мигать холодным синим светом уведомлений. Маша не выдержала и подошла к нему, словно её влекло против воли.
Сообщение от мамы:
«Машенька, ну что ты как маленькая. Успокойся. Давай поговорим как взрослые люди. Я же не для себя прошу. Для брата. Для племянников. Ты что, детей лишить будешь? У тебя сердце не камень.»
Маша зажмурилась, словно от удара. Дети. Они всегда играли на этом. На её любви к племянникам, на её чувстве вины перед матерью.
Новое сообщение, от Сергея. Оно было коротким и злым, как укус змеи:
«Прикидываешься шлангом? Хорошо, запомни: с сегодняшнего дня у меня нет сестры. И у моих детей – нет тёти. Ты для нас – чужая тётка. Надеюсь, твои деньги тебя согреют.»
Словно ножом полоснули по живому сердцу. «Чужая тётка». Она представила лица племянников, их звонкий смех, их крепкие объятия. Неужели теперь всё кончено? Всё из-за денег?
Она рухнула на колени перед диваном, уткнулась лицом в подушку и зарыдала. Всхлипы разрывали грудь, словно острые осколки. Она чувствовала себя абсолютно раздавленной, преданной, одинокой во всем мире. А самое страшное – в глубине души шевелился червь сомнения: «А вдруг они правы? Вдруг я и вправду жадная и эгоистичная? Вдруг я должна была сама предложить?»
Она пролежала так, не знаю сколько времени. Когда слезы иссякли, осталась только пустота и тяжесть, будто внутри нее залили бетон. Она заставила себя встать, доплелась до кухни и включила чайник. Она дрожала всем телом.
Машинально взяла телефон, чтобы хоть как-то отвлечься, и открыла социальную сеть. Первым же постом в ленте был статус Ирины. Без упоминания имен, но Маша с первого слова поняла, что он — о ней.
«Бывают в жизни моменты, когда понимаешь, что для некоторых людей бумажник дороже семьи. Дороже родной крови. Дороже слез матери и будущего детей. И самое ужасное – наблюдать, как человек, которого считали своим, превращается в мелочную, жадную тварь, не способную на простую человеческую благодарность. Но мы держимся. Мы – семья. А тому, кто предал, желаю одиноко стареть в окружении своих купюр.»
Под постом тут же появился комментарий от их общей дальней родственницы: «Ирочка, держись! Некоторые просто не имеют понятия о семейных ценностях. Бог им судья.»
Маша выронила телефон. Ее затошнило, подкатила дурнота. Они не просто отняли у неё семью. Они превращали её в монстра в глазах всех знакомых. Они выставляли её виноватой. И самое ужасное – у них это прекрасно получалось.
Она подошла к окну и уставилась на темнеющий город. Огоньки в окнах чужих квартир казались такими уютными и недосягаемыми. Где-то там люди собирались за ужином, смеялись, ругались, мирились. Жили. А её жизнь в один миг раскололась на «до» и «после». До того воскресного обеда, когда она так глупо, так наивно поделилась своей радостью. И после. После того, как её собственные родные объявили ей войну.
Она медленно провела рукой по холодному стеклу. Внутри всё застыло и опустело. Слёз больше не было. Осталась только тихая, холодная решимость. Они показали своё истинное лицо. Значит, и она должна найти в себе силы показать своё. Не жертвы. Не виноватой. А человека, который готов постоять за себя.
Она вернулась в комнату, подняла телефон с пола. Экран был весь в паутине трещин, но аппарат работал. Она открыла переписку с братом. Её пальцы застыли над клавиатурой. Она хотела написать что-то резкое, яростное, выплеснуть всю накопившуюся боль. Но вместо этого она просто очистила поле для ввода и отложила телефон.
Борьба только начиналась. И она понимала - это борьба не за деньги. Это борьба за ее право на собственную жизнь.
Тем временем в квартире Лидии Петровны царила напряженная, гнетущая атмосфера. Сергей ходил по гостиной из угла в угол, его лицо было искажено злой обидой. Ирина сидела на диване, скрестив ноги, и с холодной сосредоточенностью смотрела в пустоту. Лидия Петровна пыталась заниматься уборкой, но ее руки дрожали, и она то и дело роняла вещи.
— Ничего не вышло, — Прошипел Сергей, останавливаясь посреди комнаты. — Упёрлась как баран. И ведь не поймёшь, чего ей не хватает? Одна как перст, а туда же, на отдельное жильё зарится.
— Я же говорила, что надо было действовать мягче, — тихо, чтобы не раздражать сына еще больше, промолвила Лидия Петровна. — Может, и правда оставим в покое девочку, пусть сама как-нибудь…
— Мама, перестань! — Резко оборвал ее Сергей. — Какая «девочка»? Ей тридцать пять лет! И она ведёт себя не как сестра, а как жадина несусветная. Она должна понять, что в семье всё общее!
Ирина медленно подняла голову. В её глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонек, выдающий бездну хитрости, таящуюся за маской благополучия.
— Сергей прав, — Сказала она ровным, леденящим душу голосом. — Маша поступила не по-семейному. Но мы не можем просто так отступить. Детям тесно, мы задыхаемся здесь. Необходим другой подход. Более… силовой.
— Какой ещё силовой? — Испуганно спросила Лидия Петровна, предчувствуя неладное. — Вы что, с ней драться будете?
— Нет, мама, — Ирина скривила губы в приторно-сладкой улыбке, от которой веяло холодом. — Мы сыграем на её же чувствах. На том, что в ней ещё осталось – на жалости к тебе и на чувстве долга.
Сергей с нескрываемым интересом посмотрел на жену.
— Что ты придумала?
— Всё очень просто, — Ирина выдержала паузу, наслаждаясь своим интеллектуальным превосходством. — Лидия Петровна, вы же наша мама и бабушка. Вы хотите, чтобы ваши внуки жили в хороших условиях?
— Конечно, хочу… — Растерянно прошептала старушка, явно не понимая, к чему клонит сноха.
— Вот и прекрасно. Значит, мы все на одной стороне. Так вот. Вы оформляете на себя кредит. Небольшой, скажем, на пятьсот тысяч. А мы скажем Маше, что вам срочно нужна операция. Очень дорогая и очень срочная. Что врачи выставили счёт, а денег у нас, конечно, нет.
В комнате воцарилась давящая тишина, словно воздух сгустился до состояния свинца. Лидия Петровна, застыв, смотрела на невестку, в глазах плескался неподдельный ужас.
— Кредит? Операция? Да я отродясь… Зачем врать-то? Ведь это же грех!
— Это не ложь, мама, это стратегия! — резко вмешался Сергей, и в его взгляде мелькнул хищный азарт. — Она же не оставит тебя в беде! Услышит про операцию, про долги – и мигом примчится с деньгами. Кредит закроем, а на остаток сделаем первый взнос. Всё по чести. Поможет семье, как и должна.
— Но это же… это же обман… — робко попыталась возразить Лидия Петровна.
— Какой обман? — Ирина взметнулась с места и приблизилась к свекрови, словно хищная птица, нависающая над добычей. Ее взгляд прожигал Лидию Петровну насквозь. — Вы ведь и правда себя плохо чувствуете, мама. Лицо бледное, руки дрожат, давление скачет. Кто знает, что там творится с вашим сердцем? Может, и вправду нужна операция? Мы просто… ускоряем процесс. Спасаем вас от томительных очередей.
Она говорила мягко, вкрадчиво, но каждое слово звучало отточенным кинжалом, безжалостно вонзающимся в самое уязвимое место – в материнскую любовь и болезненное чувство вины перед детьми.
— Подумайте о внуках, Лидия Петровна, — прошептала она, словно заговорщица, склонившись ближе. — Они ютятся в тесноте, живут в вечных склоках. А с новой квартирой у них будет просторная комната, они будут благодарны бабушке, которая их спасла.
Лидия Петровна понурила голову. Ее раздирали муки совести. Она чувствовала, что это гнусно, подло и грешно. Но с другой стороны… сын, невестка, внуки. Они рядом, они так в ней нуждаются. А Маша… Маша сильная. Она справится. Она всегда справлялась.
— Я… я не знаю, как это делается, кредиты эти… — прошептала она, сдаваясь, и в голосе звучала полная, безоговорочная капитуляция.
— Мы всё сделаем за вас, мама, — мгновенно отозвался Сергей, и лицо его озарила фальшивая, хищная улыбка. — Только паспорт нужен и подпись на телефоне поставить. Всего один раз. Ради семьи.
Он молниеносно выхватил из кармана смартфон, ловкими движениями пальцев вызвал сайт банка и принялся заполнять анкету. Лидия Петровна зачарованно смотрела на мелькающий экран, словно загипнотизированная крольчиха, попавшая под взгляд удава. Она ощущала себя марионеткой, послушной куклой, дерганой за ниточки чужой волей.
— Готово, — спустя несколько тягостных минут произнес Сергей и протянул ей телефон. — Тут уже всё заполнено. Вам только прочитать и согласиться. Вот здесь галочку поставить и подписать.
Она приняла тяжеловесный телефон в свои дрожащие, исхудалые руки. Экран расплывался перед глазами. Она различала какие-то цифры, проценты, сроки, но мозг отказывался воспринимать смысл. Перед ней стояли два самых родных человека — ее сын и мать ее внуков. И они смотрели на нее с лицемерной надеждой.
Издав глубокий, надрывный вздох, словно последний в своей жизни, Лидия Петровна, дрожащим указательным пальцем ткнула в экран и поставила виртуальную галочку в крохотном квадратике. Затем ее палец вывел на стекле неразборчивую, дрожащую закорючку – её подпись. Подпись под собственным приговором.
— Молодец, мама, — с притворным удовлетворением произнес Сергей, выхватывая телефон из её рук.
Ирина одобрительно кивнула.
Телефон издал короткий, торжествующий сигнал. Заявка одобрена. План начал осуществляться.
Прошло две недели. Две недели гнетущей тишины, давящего молчания. Маша пыталась жить обычной жизнью: ходила на работу, оплачивала счета, вечерами смотрела бессмысленные сериалы. Но внутри всё было выжжено дотла, зияла огромная, кровоточащая рана. Она ежеминутно проверяла телефон, словно ожидала, что вот-вот придёт сообщение с извинениями, что всё это было лишь кошмарным сном. Но экран упрямо молчал.
Одиночество, прежде лишь неприятным фоном оттенявшее её жизнь, теперь стало осязаемым, словно ледяная стена, воздвигнутая вокруг. Невольно, по старой привычке, она покупала мамины любимые пирожные или задумчиво прохаживалась вдоль полок с игрушками для племянников. И каждый раз острая, обжигающая боль пронзала ее с новой силой.
И вот, в один из таких серых, безрадостных вечеров, когда она в изнеможении склонилась над отчетом, тщетно пытаясь загнать в стройные таблицы бессмысленные цифры, телефон вдруг ожил. На экране высветилось имя «Сергей».
Сердце Маши бешено заколотилось в груди. Она и не подозревала, что его звонок вызовет в ней такую бурю. Страх, горькая надежда, обжигающая злость – всё смешалось в один неразрывный клубок. Она с трудом сглотнула ком, сдавивший горло, и приняла вызов.
— Алло? — её голос прозвучал хрипло и надтреснуто.
В трубке послышались прерывистые, тяжелые вздохи, а затем голос брата, показавшийся Маше на удивление странным - надломленным и подавленным.
— Маш… — он запнулся, словно собираясь с духом. — Маш, случилось страшное…
Машу мгновенно сковал ледяной ужас. Все обиды, вся горечь мгновенно отступили на второй план, утратив свою остроту.
— Что такое? С кем? Говори же!
— С мамой… — его голос сорвался, и прозвучало это на удивление правдоподобно. — Её в больницу увезли. Вчера ночью. Скорую вызывали.
У Маши перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами.
— В больницу? Что с ней? В какую больницу?
— Кардиология. Предварительный диагноз – проблемы с сосудами. Врачи говорят уклончиво, но намекают на необходимость операции. Срочной операции… — Сергей говорил торопливо, сбивчиво, стараясь казаться взволнованным. — Маш, там счёт выставили… предоплату требуют внести. А у меня… ты же знаешь, я все деньги в ипотеку вкладываю, свободных средств нет. А деньги нужны. Срочно нужны!
— Какой счёт? Какая предоплата? — растерянно переспросила Маша, отчаянно пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. — У неё же есть медицинский полис! Всё должно быть по полису!
— Маш, ну хватит быть наивной! — в голосе Сергея проскользнуло раздражение, которое он тут же попытался скрыть под маской скорби. — За хороших врачей, за современные методы, за срочность – за всё нужно платить! Полмиллиона. Счёт на полмиллиона рублей. Врач сказал, что если в течение двух дней не будет оплаты, её переведут в общую очередь, а там… — он опять сделал драматическую паузу, — …там можно месяц, а то и два прождать. А у неё, возможно, этого времени нет.
— Дайте мне телефон врача! — потребовала Маша, ощущая, как её захлёстывает волна паники. — Я сама всё выясню. Назовите фамилию лечащего врача!
— Маш, ну что за неуместные вопросы! — резко оборвал её Сергей. — Я тебе говорю – счёт, срочность, опасность для жизни! А ты мне – про какие-то телефоны! Решай – у тебя ещё осталась хоть капля совести, или тебя интересуют только твои деньги? Мать – одна, и, возможно, она умирает!
Он произнес это с такой ледяной жестокостью, что Маша на мгновение онемела, лишившись дара речи. В глубине души что-то отчаянно сопротивлялось, кричало, что здесь что-то не так. Слишком всё гладко, слишком похоже на хорошо разыгранный спектакль. Но с другой стороны – мама. Больница. Возможная смерть. Рисковать было невозможно.
— Ладно… — выдохнула она, чувствуя, как рушатся её последние рубежи обороны. — Ладно, я… я приеду. В какую больницу? Я сейчас же выезжаю.
— Приезжай, — быстро ответил Сергей и назвал адрес одной из городских больниц. — Мы с Ириной здесь дежурим.
Он бросил трубку.
Маша несколько долгих секунд сидела неподвижно, словно парализованная, затем резко вскочила, схватила ключи, кошелек и телефон. Руки дрожали настолько, что она с трудом смогла попасть ключом в замочную скважину. Всю дорогу до метро она лихорадочно пыталась убедить себя, что всё это – правда, что она сейчас приедет в больницу и увидит свою больную мать, и все их прежние размолвки покажутся такой жалкой ерундой.
Она неслась в переполненном вагоне, не замечая толчеи и грубых взглядов. В голове пульсировало: «Лишь бы жива была. Лишь бы жива». Всё остальное не имело значения.
Она вылетела из вагона на нужной станции и почти бегом помчалась к больничному комплексу. Сумерки сгущались над городом, а у входа в главный корпус горел тусклый, жёлтый свет.
И тут, возле входа, рядом со скамейкой, она заметила знакомую фигуру. Это была Ирина. Она стояла, закутавшись в дорогой кашемировый шарф, и… улыбалась. Не тревожной, озабоченной улыбкой родственницы у постели больной, а холодной, торжествующей и абсолютно спокойной улыбкой человека, который уверен в успехе задуманного плана.
Эта улыбка обожгла Машу сильнее, чем все слова брата, произнесенные по телефону. Она замерла как вкопанная в нескольких шагах от невестки. Ледяная волна пробежала по спине.
— Ну что, Маша, приехала? — вкрадчиво произнесла Ирина. — Совесть всё-таки проснулась?
Ледяная улыбка Ирины и её спокойный, властный тон послужили для Маши тем самым резким толчком, который вывел её из оцепенения. Внутри словно щёлкнул какой-то выключатель. Паника, страх, мучительное чувство вины – всё это вдруг разом испарилось, уступив место холодной, ясной ярости. Эти люди не просто хотели заполучить её деньги. Они бесстыдно играли на её самых светлых чувствах. Они использовали её любовь к матери как смертоносное оружие. И это было уже не просто жадностью, корыстью. Это было настоящим преступлением против души.
— Где мама? — тихо, но очень чётко спросила Маша, глядя Ирине прямо в глаза, словно прожигая её взглядом.
— В палате, отдыхает, — Ирина сделала шаг вперёд, пытаясь взять Машу под локоток, словно направляя к выходу. — Сергей с ней. Не стоит её беспокоить. Давай лучше обсудим, как быстрее решить вопрос с оплатой. Я могу съездить с тобой в банк, помочь с переводом.
Маша резко отстранилась, её движение было таким отрывистым и резким, что Ирина на мгновение опешила, потеряв напускное спокойствие.
— Сначала я хочу поговорить с врачом, — заявила Маша и, прежде чем Ирина успела что-либо ответить, решительно направилась к входу в больницу.
— Маша, подожди! Это совершенно неуместно! — зашипела Ирина, пытаясь её догнать. — Врачи сейчас заняты, их нельзя отвлекать по пустякам!
— Спасение жизни моей матери – это не пустяк, — бросила Маша через плечо и с силой толкнула тяжёлую дверь.
Она вошла в здание, быстро оглядываясь по сторонам. Узнать, где находится кардиологическое отделение, оказалось несложно – прямо у стойки администратора висели указатели. Ирина следовала за ней по пятам, продолжая что-то яростно шептать, но Маша уже ничего не слышала. Всё её существо было сосредоточено на одной единственной цели – любой ценой докопаться до правды.
В отделении ей повстречалась уставшая медсестра с толстой папкой в руках.
— Простите, я ищу лечащего врача моей матери, Лидии Петровны Ивановой, — обратилась к ней Маша, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё клокотало от ярости и нетерпения.
Медсестра кивнула и указала на дверь в конце коридора.
— Ординаторская. Там сейчас дежурный врач, Алексей Петрович.
Маша, не раздумывая, направилась туда. Ирина осталась стоять в коридоре, её лицо исказила злобная гримаса.
В ординаторской за столом сидел немолодой мужчина в медицинском халате и, склонившись, заполнял историю болезни. Он поднял на вошедшую Машу усталые, но в то же время внимательные, оценивающие глаза.
— Да? Чем могу помочь?
— Доктор, я дочь Лидии Петровны Ивановой. Мне брат только что сообщил, что ей требуется срочная операция, за которую необходимо внести предоплату. Я хотела бы уточнить все детали и немедленно внести платёж.
Врач нахмурился, словно услышал что-то странное, и отложил ручку в сторону.
— Иванова? Да, помню, поступила вчера, плановое обследование. Лёгкое головокружение, скачки давления – обычное дело. Никакой срочной операции не требуется. Проводим стандартный набор процедур, всё по ОМС. Какая предоплата? Вы что, не туда попали? Это вам не частная лавочка.
Мир вокруг Маши съёжился до размеров зрачка. Она медленно, словно во сне, достала телефон и, не отрывая взгляда от врача, включила диктофон. Тонкая дрожь пробежала по рукам, но она упрямо продолжала смотреть Алексею Петровичу в глаза, стараясь не выдать клубок отчаяния, застрявший в горле.
— Вы уверены, Алексей Петрович? То есть, прямо сейчас моей матери ничего не угрожает? И её лечение полностью покрывается полисом?
— Абсолютно, – врач картинно развёл руками, изображая искреннее недоумение. – Я не знаю, кто вам рассказал про операцию и про деньги, но это полнейшая чушь. Максимум, что ей грозит – это новые таблетки и рекомендации следить за давлением. Состояние стабильное, средней тяжести. Если всё пойдёт хорошо, через несколько дней выпишем.
— Спасибо вам огромное, – прошептала Маша, чувствуя, как внутри неё медленно распрямляется пружина надежды.
Она прошла мимо Ирины, даже не удостоив её взглядом, словно та была невидимой. Вышла на улицу и прислонилась спиной к обжигающе холодной стене больницы. Теперь её трясло. Но эта дрожь была другой – не от животного страха, а от чистого, обжигающего гнева. Они ведь не просто лгали. Они разыгрывали подлую комедию, где её мать была марионеткой, а она – дойной коровой.
Маша посмотрела на запись в телефоне. У неё была улика. Теперь нужна была помощь того, кто сможет превратить эту правду в оружие.
Через час она уже сидела в строгом, но уютном кабинете юриста. Молодая женщина по имени Виктория внимательно слушала её сбивчивый рассказ, изредка делая пометки в блокноте. Маша протянула ей телефон с включенной записью.
— Вы абсолютно правильно сделали, что зафиксировали разговор с врачом, – сказала Виктория, когда динамик затих. – Это ключевое доказательство. По сути, ваши деньги на вашем счету – ваша личная собственность. Никаких законных оснований требовать их у вас ни у вашего брата, ни у его жены нет. Ни моральных, ни юридических. Вы не обязаны оплачивать их жилищные проблемы.
— А что насчет этого… больничного фарса? – спросила Маша, чувствуя, как внутри копится ледяная решимость.
— Это уже попахивает откровенным мошенничеством, – лицо юриста стало серьезным. – Попытка завладения вашими средствами путём обмана, с использованием заведомо ложной информации о состоянии здоровья близкого человека. Если есть подтверждение, что ваш брат и его жена оформили на мать кредит, чтобы потом переложить его выплату на вас, используя этот грязный предлог, то это – состав преступления. Вам прямая дорога в полицию с заявлением.
Маша кивнула. В голове прояснилось. Липкое чувство вины, словно дурной сон, отступило. Осталось только кристально чистое решение.
— Спасибо, – сказала она, поднимаясь. – Теперь я знаю, что делать.
Выйдя из здания юридической фирмы, она достала телефон. Никаких гневных постов в соцсетях, никаких истеричных звонков. Она просто открыла тот самый семейный чат, который уже несколько недель хранил тягостное молчание.
Написала коротко, чётко и бесстрастно, как её научила Виктория:
«Все дальнейшее общение по вопросам, касающимся меня и моих финансов, будет происходить исключительно через моего представителя, юриста Викторию Александровну. Её контактный номер прилагается. Убедительная просьба самостоятельно со мной не связываться».
Перечитала сообщение, проверила номер телефона юриста и нажала «Отправить».
И впервые за последний месяц на её лице появилось не выражение затравленной боли или растерянности, а спокойная, твердая улыбка. Война только начиналась, но теперь у неё было оружие, и она знала, как им пользоваться.
Эффект от сообщения в семейном чате грянул подобно грому среди ясного неба. Молчание, длившееся долгие минуты, взорвалось шквалом звонков и сообщений. Телефон Маши надрывался. Первым дозвонился Сергей, его голос в голосовых сообщениях клокотал от бессильной ярости. Потом мать, её сообщения были полны слёз и упрёков. Но Маша словно оглохла, превратившись в неприступную крепость. Впервые за долгие годы она испытывала не боль и чувство вины, а полный, всепоглощающий покой. Юридический щит надёжно защитил её от эмоциональной бури.
На следующее утро в дверь настойчиво постучали. Настойчиво, но без агрессии. Маша посмотрела в глазок. На площадке стояла мать. Лидия Петровна осунулась, постарела за эти мучительные недели, на ней было её старенькое пальто, плечи согнулись под невидимым грузом.
Маша медленно открыла дверь. Долго молча смотрели друг на друга через порог.
— Можно я… войду? – тихо попросила мать, и в голосе её слышалась неприкрытая мольба.
Маша безмолвно отступила, пропуская её внутрь. Лидия Петровна прошла в комнату, но не села, а остановилась посреди неё, беспомощно комкая в руках край поношенного шарфа.
— Машенька… – Голос дрогнул, готовый сорваться в рыдание. – Зачем ты всё это про адвоката написала? Мы же родные… Зачем чужих людей в нашу семью вмешивать?
— Вы перестали быть семьёй в тот момент, когда решили меня обмануть, – тихо, но чётко ответила Маша. В её голосе не было ни капли злости, только усталость и горькое осознание правды. – Вы лгали мне о болезни. Вы хотели, чтобы я заплатила за несуществующую, разыгранную вами операцию. Это уже не семья. Это преступление, мама.
— Но мы ведь всё не для себя! – В отчаянии воскликнула Лидия Петровна, и слёзы ручьями потекли по её щекам. – Для Серёжи! Для внуков! Они ведь ютятся в тесноте! Ты должна понять…
— Я всё поняла, мама, – оборвала её Маша, не позволяя увести себя в привычные сети манипуляций. – Я прекрасно поняла, что для вас моё счастье, моя тяжёлая работа, моя жизнь – ничто, по сравнению с комфортом Серёжи и его семьи. Вы ведь не просто попросили. Вы построили сложную и подлую ловушку. Вы использовали мою любовь к вам, как оружие.
— Меня заставили! – Захныкала Лидия Петровна, превращаясь в жалкого, обиженного ребёнка. – Они уговаривали меня, давили… Я не знала, как им отказать! Я же глупая старуха, я ничего не понимаю в этих кредитах…
— Не понимаете? – Маша смотрела на неё без тени жалости. – Вы всё прекрасно понимали, когда подписывали документы. Вы понимали, что посылаете меня в больницу с мыслью, что умираете. Вы сделали осознанный выбор. Вы выбрали их благополучие.
Она подошла к столу и взяла распечатку с сайта банка, предоставленную ей юристом. История кредита была проверена по маминому паспорту.
— Вот ваш кредит, мама. Пятьсот тысяч рублей. Под грабительские проценты. Вы его брали. Вы. И теперь вы его будете возвращать. Не я. Не Сергей. Вы.
Лидия Петровна с ужасом уставилась на бумагу, словно видела её впервые.
— Но как же я… У меня ведь только пенсия… Серёжа говорил…
— Что говорил Сергей, меня больше не интересует, – стальной голос Маши прозвучал как приговор. – Вы пошли с ними одной командой против меня. Теперь у вас с ними общие проблемы и общая кабала. Разбирайтесь вместе.
Мать смотрела на неё с животным страхом и полным непониманием. Она всё ещё ждала прощения, ждала, что дочь, как всегда, сжалится, поймёт и поможет. Но перед ней стоял другой человек – взрослый, холодный и неприступный.
— Значит… значит, это всё? – Прошептала она, и в голосе её зазвучало отчаяние. – И меня… ты тоже больше не хочешь видеть?
Маша долго смотрела в это родное, но постаревшее и измученное лицо. Вспоминала тёплые руки, читавшие ей в детстве сказки, ароматные пирожки по выходным. Всё это осталось в далёком, безвозвратно ушедшем прошлом.
— Простить… я тебя, наверное, когда-нибудь и смогу, – Тихо сказала Маша, и голос её звучал странно отстранённо. – Но вот забыть – никогда. Ты сломала что-то самое главное между нами. Ты сделала свой выбор. Тебе с ним и жить.
Она подошла к двери и распахнула её. Жест был окончательным и не подлежащим обжалованию.
Лидия Петровна постояла еще мгновение, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь подобрать слова, которые могли бы растопить лёд в сердце дочери. Но, не найдя их, вышла в коридор. Плечи её по-прежнему оставались согнутыми под непосильной тяжестью собственного эгоистичного выбора.
Маша закрыла дверь, повернула ключ в замке и прислонилась к холодной поверхности лбом. Внутри неё больше не было злобы, ненависти или даже мстительного торжества. Была лишь необъятная, вселенская пустота. Но в этой пустоте больше не осталось места для бесконечных манипуляций, лжи и отравляющего чувства вины.
Она подошла к компьютеру. На экране была открыта страница официального сайта МВД с формой для подачи заявления о мошенничестве. К форме были прикреплены аудиофайл с записью разговора с врачом, скриншоты переписки с братом, распечатка с данными кредита.
Она внимательно перечитала всё ещё раз. Ее палец замер над кнопкой «Отправить». Это был последний, решающий рубеж. Перейдя его, пути назад уже не будет.
Она сделала глубокий вдох и нажала.
Прошёл год. Ровно триста шестьдесят пять дней, разделившие жизнь Маши на «до» и «после». Теперь она стояла на пороге своей собственной, только что купленной квартиры. Не роскошной, не огромной, но своей! Ключ в замке повернулся плавно и бесшумно.
Она шагнула внутрь. В комнатах пахло свежей краской и деревом от нового паркета. Солнечный свет заливал пустое пространство, в котором пока не было ничего, кроме надежд и предвкушения новой жизни. Маша поставила на пол единственную сумку с самыми необходимыми вещами и подошла к окну. Её окну! Под ней суетился город, бурлила жизнь, но здесь, наверху, царила тишина. Тишина, за которую она заплатила такую высокую цену.
История с заявлением в полицию так и не дошла до суда. Угроза реального уголовного дела подействовала на Сергея и Ирину как ушат ледяной воды. Они в панике вернули банку все деньги по кредиту, взятому на мать, съёжившись от страха перед неотвратимостью наказания. После этого их звонки и сообщения прекратились навсегда.
Лидия Петровна сначала изредка пыталась звонить, голос её был виноватым и жалким. Маша вежливо и холодно отвечала на её вопросы о здоровье, но избегала откровенных разговоров, не шла на сближение и ни разу не пригласила её в гости. Мать чувствовала эту непреодолимую стену между ними и в конце концов отступила, осознав, что дочь больше не является частью той семьи, где ею можно было безнаказанно манипулировать.
Маша обошла все пустые комнаты. В одной она уже мысленно представляла будущий диван и книжные полки, в другой – письменный стол, за которым она будет работать, глядя в светлое окно. Она шла медленно, и в этой звенящей тишине к ней возвращались отголоски прошлого.
Она вспомнила лицо брата, искажённое жадностью и злобой. Вспомнила слащавую, ядовитую улыбку Ирины. И заплаканное, беспомощное лицо матери, которое до сих пор вызывало в душе не озлобление, а горькую, щемящую жалость. Она вспомнила, как дрожала от страха и несправедливости, как ночами плакала в подушку в своей съёмной, тесной однушке.
Но теперь эти болезненные воспоминания были лишены своей разрушительной силы. Они превратились в далёкие страницы из старой, очень тяжёлой книги, которую она наконец-то перелистнула.
Она подошла к огромному окну в гостиной, обхватила себя за плечи, словно пытаясь согреться внутренним теплом, и смотрела на раскинувшийся внизу город, мерцающий редкими огоньками. Где-то там, в этом муравейнике страстей, осталась их жизнь. С их вечными проблемами, душной теснотой и призрачными обидами на нее. Но эта нить окончательно оборвалась. Больше не тяготила.
Она приобрела не просто квадратные метры – она купила себе неприкосновенность. Заплатила за право на собственные решения, за возможность не оправдываться, не чувствовать разъедающую вину за свой труд и полеты души.
Повернувшись спиной к панораме ночного города, она окинула взглядом свое новое, девственно чистое пространство, словно холст, готовый принять краски новой жизни. Уголки губ дрогнули в едва заметной, но уверенной полуулыбке. Не счастливая, нет. Скорее, улыбка спокойствия, обретенного достоинства и легкой, щемящей печали по прошлому, которое больше не властно над ней.
— Все, – прошептала она самой себе, и в голосе звучала неприкрытая решимость. – Все только начинается.
Она постигла главную истину. Иногда самое ценное, что можно купить за заработанные тяжким трудом деньги, – это не стены и потолок. Это тишина. Ощущение безграничной свободы от чужих взглядов за спиной. Это спокойствие, в котором никто не ведет счет твоим деньгам и не претендует на твою жизнь, на твое счастье.
И эта цена, как оказалось, стала самой мудрой и перспективной инвестицией в её будущее.