Станция «Дубки» была не станцией даже, а разъездом: два коротких перрона, деревянное здание вокзала с резными наличниками, покосившимся от времени, да высокая стрелочная будка, похожая на башенку. Отсюда уходили в большую жизнь и сюда же возвращались, отсюда увозили на фронт и сюда привозили похоронки. Всё здесь вращалось вокруг железной дороги — стальной артерии, пульсирующей расписанием поездов. Для Анны Зайцевой станция «Дубки» стала всей жизнью. И местом вечного ожидания.
Они провожали Его в сентябре сорок первого. Пётр, высокий, широкоплечий машинист, сжимал её руки в своих, шершавых от угля и машинного масла.
— Анют, не реви. Я вернусь. Обязательно.
— Когда? — выдохнула она, не в силах сдержать слёз.
— С первым поездом. Как только закончится эта каша. Ты меня встретишь?
— Встречу, — кивнула она, утирая лицо ладонью. — Только возвращайся.
Он поцеловал её в мокрые ресницы, подхватил вещмешок и шагнул в переполненный теплушку поезда, который должен был доставить их, мобилизованных железнодорожников, куда-то под Смоленск. Состав тронулся, и она долго бежала за ним по перрону, пока не осталась одна, с гудком, уходящим в осеннюю мглу, и с клочком бумаги в руке. Письмо. Единственное, которое дошло. Оно пришло через месяц, уже из-под Вязьмы. Короткое, сбивчивое, на обрывке газеты. «Дорогая Анна. Жив, здоров. Тяжело. Жди. Я вернусь с первым поездом. Люблю. Твой Пётр. 1941».
Она спрятала письмо в жестяную шкатулку из-под монпансье и начала ждать. Сначала по-настоящему, с замиранием сердца при звуке каждого гудка, с надеждой, что в каждом прибывающем эшелоне с ранеными будет он. Потом — с тихой, уже почти неосознанной надеждой, ставшей привычкой. А потом — просто потому, что по-другому не могла. Обещание было дано. Оно висело в воздухе между ними, незримой нитью, и она чувствовала себя обязанной держаться за свой конец.
Чтобы быть ближе к этому обещанию, к этим рельсам, по которым он должен вернуться, она пошла работать на станцию. Сначала уборщицей, потом дежурной, а когда начальник участка, старый Николай Егорович, увидел её внимательность и феноменальную память на графики, предложил ей стать стрелочницей. Это была мужская работа, тяжёлая, ответственная. Но Анна согласилась. Она залезала в свою будку-башенку, бралась за рычаги стрелок и чувствовала, как через холодный металл передаётся ей дрожь приближающегося состава, его дыхание, его мощь. Каждый поезд, который она пропускала, был для неё потенциальным вестником. Она смотрела в окна пассажирских вагонов, в щели теплушек, в лица солдат, выглядывающих из товарняков. Никогда его не было. Но она не переставала смотреть.
Так и прозвали её — Безумная Анна с вышки. Сначала с жалостью, потом с раздражением, потом просто как данность. Молодая, симпатичная девушка превратилась в строгую, молчаливую женщину с вечно прищуренными от ветра и солнца глазами. Ей предлагали перевестись на большую станцию, сулили повышение. Она отказывалась.
— Я обещала встретить, — говорила она просто, и больше никаких объяснений.
Шли годы. Война кончилась. Составы стали другими — не военными, а мирными, пассажирскими, товарными. На станции появились новые люди. Старый вокзал перестроили в каменный. Рельсы заменили на более тяжёлые. Только Анна оставалась неизменной. Её стрелочная будка стала легендой. Машинисты, проезжая мимо, давали протяжный, приветственный гудок — в знак уважения к её верности, которую они все знали. Она махала им в ответ рукой, но глаза её по-прежнему бегло пробегали по окнам кабин, выискивая знакомый профиль.
Её жизнь была размеренной и одинокой. Она жила в маленькой служебной квартирке у самых путей. Её мир состоял из расписания, стука колёс, запаха дыма и смазки. Она знала каждый паровоз, каждый позже тепловоз, проходящий через «Дубки», по звуку, по характеру дыма. И каждый вечер, возвращаясь домой, она открывала жестяную шкатулку и перечитывала то самое письмо. Бумага истлела по краям, чернила выцвели, но слова «вернусь с первым поездом» были выжжены в её сердце.
Так прошло тридцать лет. Анна стала седой, движения её стали более плавными, но на вышке она по-прежнему была неутомима и точна, как швейцарские часы.
Летом семьдесят третьего года в депо, которое располагалось в полукилометре от станции, началась большая чистка. Выводили из эксплуатации и отправляли на переплавку старую технику. Однажды утром по службе прошёл слух: пригнали на слом какой-то уникальный, древний паровоз, настоящего ветерана. Анна, закончив смену, решила зайти. Она часто бывала в депо, любила этот запах масла, металла и угольной пыли.
Паровоз стоял на запасном пути, окружённый любопытными. Он был в ужасном состоянии: ржавый, с вмятинами на котле, без колёс на одной стороне, с развороченной взрывом кабиной. Но даже в таком виде в нём угадывалась былая мощь и какая-то гордая стать. Это была серия «Эш» — «Эхо», как ласково называли эти машины железнодорожники. Рабочая лошадка войны.
Анна обошла его кругом, и что-то ёкнуло у неё внутри. Сердце, привыкшее за долгие годы к ровному, терпеливому ритму, вдруг заколотилось часто-часто. Она подошла к кабине. Дверь висела на одной петле. Преодолевая странную дрожь в ногах, она забралась внутрь.
Разруха. Разбитые приборы, сорванная обшивка, груды окаменевшего угля и мусора. Солнечный луч, пробиваясь через разбитое окно, выхватывал из мрака клочья былой жизни. И вдруг её взгляд упал на внутреннюю стенку кабины, справа от места машиниста. Там, на почерневшем от времени и копоти металле, что-то было нацарапано. Она подошла ближе, стёрла слой грязи ладонью.
Буквы проступили чётко. Выведенные каким-то острым инструментом, возможно, гвоздём или штыком. Почерк был знакомым до боли. Тот самый, угловатый, с характерным наклоном, который она видела в том единственном письме. Надпись гласила:
«Аня. Всё ещё люблю. 1943».
Мир вокруг Анны поплыл. Она схватилась за холодный металл, чтобы не упасть. Год. Сорок третий. Это было позже того письма. Значит, он был жив. Он был здесь, в этой самой кабине. Возможно, вёз состав с боеприпасами к фронту. И нашёл время, силы и мужество, чтобы оставить эту весточку. Для неё. Зная, что она, возможно, никогда её не увидит, но всё равно…
Слёзы, которых не было тридцать лет, хлынули потоком. Она прижалась лбом к холодным, шершавым буквам, чувствуя под кожей каждую зазубрину. Он был здесь. Он помнил. Он любил.
В тот день что-то в Анне переключилось. Ожидание, которое было пассивным, терпеливым, стало активным, осязаемым. Этот паровоз был материальным доказательством его существования, его любви, его обещания. И она не могла позволить его уничтожить.
Она спустилась из кабины, отыскала начальника депо, сурового, но справедливого Ивана Степановича.
— Иван Степанович, этот паровоз… его нельзя резать.
— Анна Васильевна, да он же разваливается. Лома для металлолома.
— Нет, — сказала она с такой твёрдостью, что начальник депо отступил на шаг. — Он живой. Он… он мой.
Она рассказала ему всё. Про Петра, про надпись. Иван Степанович, сам фронтовик, слушал молча, не перебивая. Потом снял фуражку, почесал затылок.
— Ну, Анна Васильевна… понимаю я вас. Но где взять средства? Реставрация — дело дорогое.
— Я буду хранителем, — сказала она. — Буду следить, помогать. А средства… мы найдём.
Её решимость была заразительной. Слух о «паровозе любви» и о стрелочнице, ждущей тридцать лет, облетел всё железнодорожное сообщество области. Нашлись энтузиасты — бывшие машинисты, инженеры на пенсии, молодые ребята из техникума. Они стали приезжать по выходным, по вечерам. Привозили запчасти, инструменты, краску. Работа закипела. Анна была душой проекта. Она приходила после своей смены и оставалась дотемна. Она мыла, скребла, подносила, готовила чай. Она знала каждую заклёпку, каждый болт на этом паровозе. Она разговаривала с ним, как с живым. «Ну, старик, держись. Скоро ты снова поедешь».
Реставрация заняла два года. Паровоз, которому суждено было стать грудой металлолома, преображался на глазах. С него счистили ржавчину, выправили вмятины, восстановили колёсные пары, отстроили заново кабину. Котёл заново обшили, трубу выкрасили в чёрный с красной окантовкой. И самое главное — надпись внутри кабины не тронули. Её лишь аккуратно расчистили и покрыли защитным прозрачным составом, чтобы время больше не тронуло эти священные слова.
И вот настал день. Осень. Тот самый день, когда Пётр уехал, только спустя тридцать два года. На запасном пути у депо собралась толпа. Все, кто участвовал в восстановлении, кто знал эту историю, да и просто любопытные. Паровоз, сверкающий свежей краской и латунными деталями, стоял, пыхтя, выпуская клубы белого пара. Он был жив.
Анна стояла на перроне станции «Дубки», на том самом месте, где когда-то провожала Его. Она была в своём лучшем платье, старая, седая, но с прямой, как у девочки, спиной и глазами, в которых горел молодой, радостный огонь.
Прозвучал гудок. Длинный, протяжный, торжественный. Не современный, резкий, а тот самый, низкий, грудной, какими гудели паровозы в сороковые. Машинист, один из энтузиастов, дал сигнал. Чёрное стальное чудо дрогнуло, и, медленно, с достоинством, начало двигаться. Не для того чтобы куда-то ехать, а просто проехать мимо станции, показать себя во всей красе.
Паровоз приближался. Дым из трубы стлался по земле, клубился, поднимался в холодный осенний воздух. Анна смотрела, не мигая. И в этих клубах пара, в игре света и тени, ей показалось. Нет, она УВИДЕЛА. В дыму, наполнявшем пространство кабины, на мгновение проступил силуэт. Высокий, широкоплечий, в заломленной набок машинистской фуражке. Он стоял, одной рукой опираясь на регулятор, а другой… другой махал ей. Так же, как махал, уезжая. Только теперь — возвращаясь.
Сердце Анны замерло, а потом забилось в унисон с ритмом колёс. Она не испугалась. Не подумала, что это галлюцинация. Она поняла. Это было оно. Обещание. Оно вернулось. Не человек — человек, наверное, погиб где-то в сорок четвёртом под Витебском, как она позже узнала из архивов. Но его слово. Его любовь. Его память. Она материализовалась в этом паровозе, в этом дыме, в этом гудке. Он вернулся с первым поездом. Своим поездом.
Анна подняла руку и помахала в ответ. Широко, счастливо, как девчонка. А потом улыбнулась. Улыбкой, в которой была вся её долгая, трудная, но не напрасная жизнь. Она дождалась. Не человека, а верности. Не свидания, а вечности. И это была самая чистая, самая прочная форма любви, понятная только ей, стальным рельсам, уходящим в туманную даль, и старому паровозу, который, отдышавшись, дал последний, счастливый гудок, словно говоря: «Всё в порядке. Я дома».
Паровоз стал музеем. Он стоит на вечной стоянке у станции «Дубки», и экскурсоводы рассказывают его историю. А Анна Васильевна ещё долго приходила к нему, садилась на лавочку рядом и просто смотрела. Она больше не ждала. Она пришла на встречу. Которая состоялась. И которая, как она теперь знала, длится вечно, пока стучат колёса по рельсам и пахнет дымом и далью.