Кошки вообще-то делятся на три типа.
Первые — философы. Они лежат на подоконнике, смотрят в окно так, будто там идёт их личный сериал, и всем своим видом говорят: «Люди, не шумите. Я думаю о вечном. И о курице».
Вторые — актрисы. Эти падают в обморок от пустой миски, драматически вытягивают лапу к свету, а потом воскресают при слове «пакетик».
А третьи — криминальные таланты. С виду — невинная шерсть и носик. По факту — мелкий районный “профессионал”, который работает без графика, без отпусков и без совести.
Вот к третьим и относилась Марта.
Я впервые увидел её на руках у Иры — моей клиентки, учительницы с таким лицом, как будто она уже двадцать лет ведёт уроки в классе, где дети умеют кричать без вдоха.
Ира вошла в кабинет, поставила переноску на стол и вздохнула так, что у меня на секунду тоже появилось желание уйти из профессии и стать, например, фонарным столбом.
— Пётр… — сказала она. — Я к вам не как к врачу. Я к вам как к… взрослому мужчине, который видел жизнь.
— Видел, — кивнул я. — Особенно в январе, когда люди приносят котов «потому что он грустный после салатов».
— Моя кошка начала приносить домой подарки.
— О, — сказал я. — Подарки… Это мило.
Ира посмотрела на меня так, будто я сейчас назвал «милым» пожар в квартире.
— Пётр, — тихо сказала она. — Она приносит не мышей. Она приносит… вещи.
Слово «вещи» прозвучало как «улики».
Я открыл переноску. Марта вышла, как настоящая леди: медленно, с чувством собственного превосходства. Чёрно-белая, чистая, глаза — два зелёных “а вы кто такие вообще”. Ни тревоги, ни стыда. Только уверенность человека, который не делает ничего плохого — он просто живёт.
— Расскажите, — сказал я.
Ира села и, как на исповеди, начала:
— Всё началось неделю назад. Утром выхожу на кухню, а там… на коврике… лежит детская машинка.
— Вашей нет?
— У меня нет детей. У меня есть муж Сергей и вечная усталость.
— Машинка откуда?
— Вот именно! Я подняла, думаю: ну ладно, занесла с лестницы, бывает. Поднялась к соседям — у них внук. Говорю: «Не ваша?». Они такие: «А, да, наша! Мы думали, потеряли». И смотрят на меня, как будто я у них из кармана вытащила.
— Кошка у вас гуляет?
— Мы её выпускаем. Частный сектор почти, дворик. Она же “домашняя”, воспитанная…
Я не стал перебивать. Я видел много «воспитанных». Они все одинаковые: воспитанные до тех пор, пока не увидят шанс.
— На следующий день, — продолжила Ира, — Марта принесла… носок.
— Носок — это ещё не преступление, — сказал я.
— Чужой. Мужской. И Сергей начал смеяться: «Это знак! Это она тебе намекает!» А я не люблю, когда мне намекают носками.
— Логично.
— Потом она принесла… пульт от телевизора.
Я поднял брови.
— Вот тут мы уже перестали смеяться, — сказала Ира. — Потому что у нас дома пульт был. А этот — другой. Тяжёлый такой, с большими кнопками. “Пенсионерский”.
— Соседи?
— Я пошла искать. Соседи через дорогу: «Да, наш! Мы вечно его теряем». И опять этот взгляд… как будто я — часть банды.
Марта в этот момент спокойно сидела на моём столе и вылизывала лапу. Она выглядела как человек, который слышит разговор и думает: «Ага. Обсуждают мои достижения».
— А потом, — продолжила Ира, — был веник.
— Веник?
— Маленький веник для террасы. Она притащила его и положила у входа. Как собака.
— Ваша кошка решила, что она собака, — сказал я. — Это психологически объяснимо: у кошек иногда бывают идеи.
— Пётр, — Ира наклонилась ко мне, — у меня ощущение, что она собирает приданое.
— Или строит карьеру.
Сергей, муж Иры, судя по всему, был человеком простым и счастливым — тем самым редким типом, который способен смеяться, пока мир горит.
— Он говорил: «Да ладно, Ириш, это смешно. Кошка — как сорока». А потом, — Ира выдохнула, — она принесла ключи.
— Ключи от чего?
— От машины.
Вот на этом месте у меня внутри щёлкнул тот профессиональный тумблер, который включается, когда история перестаёт быть бытовой комедией и начинает пахнуть неприятностями.
— И вы их вернули?
— Конечно! Я побежала по улице с ключами, как участковый без формы. Нашла хозяйку — соседка Валентина, у неё “Солярис”. Она стояла на крыльце, белая, как простыня. Говорит: «Я думала, меня обокрали». А я стою и понимаю, что в каком-то смысле — да.
— А кошка…
— А кошка сидела дома и смотрела на меня так, будто я неправильно выполнила задание.
Я почесал затылок.
— Ира, — сказал я, — кошки действительно могут приносить “трофеи”. Это инстинкт: они приносят добычу “своей семье”. Иногда вместо мыши — предмет. Особенно если предмет пахнет человеком, улицей, чем-то интересным. Плюс… кошка может так привлекать внимание. Или ей просто скучно.
— Скучно? — переспросила Ира. — Ей скучно — и поэтому она устраивает мне криминальную хронику?
— Кошачья скука вообще штука опасная. Человеку от скуки хочется сериал. Кошке от скуки хочется приключений.
Ира посмотрела на Марту.
— Я пыталась её занять. Игрушки, удочки, мячики… Она играет две минуты. Потом смотрит на меня: “Это не работа. Это кружок”.
Я вздохнул.
— Хорошо, — сказал я. — А “последний подарок”, который был самым неловким — это что?
Ира молчала секунды три, как будто выбирала, как мне это сказать, чтобы у меня не случился профессиональный кризис.
— Слуховой аппарат, — сказала она.
— …Слуховой аппарат?
— Да. Маленький. Дорогой. С батарейкой. И в нём… — Ира сглотнула, — была ещё… бирочка с фамилией.
Вот тут мне стало одновременно и смешно, и не смешно. Потому что смешно — это когда кошка приносит носок. А слуховой аппарат — это уже чужая жизнь, здоровье и деньги, которые могут закончиться скандалом.
— Вы знаете, чей он?
— Я знаю, что у нас на улице живёт дедушка, Николай Семёнович. Он плохо слышит. Но я с ним почти не общалась. Мы здороваемся, и всё. А Сергей вообще говорит: “Не лезь, люди сами разберутся”.
Я посмотрел на Марту. Марта сидела, как судья. Абсолютно спокойная. Как будто сейчас вынесет приговор: «Виновны в равнодушии».
— Ира, — сказал я, — давайте сделаем так. Вы сейчас идёте домой. Аппарат берёте с собой. И идёте к Николаю Семёновичу. Не с видом “это не я”, а с видом нормального человека: “Николай Семёнович, у нас случилась… кошка”.
— Вы думаете, он поверит?
— Он не обязан верить. Ему важно вернуть слуховой аппарат. А вам — вернуть спокойную жизнь без улик на коврике.
Ира кивнула, но я видел: ей страшно. Потому что в таких историях неловкость — это всегда про людей. Кошки-то вообще не стесняются.
Через два дня Ира снова пришла. Уже без переноски. И даже улыбалась — осторожно, как человек, который боится спугнуть хорошую новость.
— Пётр, — сказала она. — Я ходила к Николаю Семёновичу.
— И как?
— Открывает он дверь. Смотрит на меня. Я говорю: “Здравствуйте… у нас ваша вещь”. А он: “А?”. Я громче: “ВАША ВЕЩЬ!”. Он: “А?”. И тут я понимаю, что без аппарата он реально почти не слышит. Я начинаю уже практически орать, как на линейке. Соседи выглядывают. Сергей из окна потом махал мне, как будто я на митинге.
— И дальше?
— Я показываю аппарат. Николай Семёнович сначала побледнел. Потом вдруг… рассмеялся. Представляете? Говорит: “Я думал, он навсегда потерян. Я его искал два дня. Без него я как телевизор без звука”. А потом… — Ира задержала дыхание, — он говорит: “Подождите”.
И ушёл. Вернулся с коробкой.
— С коробкой?
— С коробкой конфет. И ещё… с тем самым пультом. Сказал: “Это, наверное, тоже видели… ваша кошка брала?” И принес ещё два носка. И ту машинку.
Я засмеялся.
— То есть вы раскрыли дело.
— Не всё. Самое смешное знаете что?
— Что?
— Он не ругался. Он сказал: “Это она мне не вредила. Это она мне приносила людей”. И вещи туда-сюда.
Я замолчал.
Ира тоже замолчала, но уже по-другому — без паники. Скорее, задумалась.
— Пётр, я ведь правда… мы с ним почти не общались. Он один живёт. Дети где-то. А он сидит, выходит иногда на крыльцо, в пледе. Я его видела, но всегда думала: “не буду навязываться”. А он, оказывается, без аппарата даже нормально поговорить не мог. И, может, поэтому мы все и проходили мимо — неудобно, неловко, “ну что я ему скажу”.
— А кошка сказала, — кивнул я. — По-своему.
Ира улыбнулась.
— В тот вечер он пришёл к нам сам. Постучал. Сказал: “Ваша Марта — как почтальон. Только без формы”. Сергей сначала напрягся: “Сейчас будет скандал”. А дедушка сел на кухне, пил чай, рассказывал, как раньше работал на станции, как у него жена умерла три года назад. И знаете… Сергей молчал. Он вообще редко молчит. А тут молчал.
— Хороший знак, — сказал я. — У некоторых мужчин молчание — это максимум уважения.
— И вот ещё, — Ира понизила голос. — Николай Семёнович сказал, что у него пропадали вещи и раньше. Но он думал, что сам куда-то кладёт, забывает. А теперь… он понял, что просто не слышал, как кто-то стучится, зовёт, спрашивает. И от этого закрывался ещё сильнее.
Я кивнул. Это тоже бывает. Люди часто “уходят в тишину” не потому, что хотят одиночества, а потому что им стыдно, неудобно, они боятся показаться “слабыми”. А окружающим неудобно нарушать границы, которые человек себе поставил.
И тут появляется кошка. Мелкая, наглая, с хвостом, без воспитания, но с внутренним убеждением, что границы — это когда миска пустая, а всё остальное — условности.
— А Марта? — спросил я. — Что Марта думает о случившемся?
Ира вздохнула, как человек, который живёт с начальником.
— Она продолжает приносить подарки. Но теперь… мы хотя бы знаем, куда возвращать.
— Какие подарки?
— Вчера — губку для мытья машины. Сегодня — садовые перчатки. А Сергей сказал: “Не трогай, это, может, Николаю Семёновичу. У него огород”.
Я рассмеялся.
— Ну вот, — сказал я. — У вас в доме появилась новая система коммуникации. Кошачья почта.
Ира поднялась.
— Пётр… а можно я вам честно скажу?
— Можно.
— Самое неловкое было не то, что она принесла слуховой аппарат. Самое неловкое — что я поняла: без кошки я бы так и проходила мимо. Потому что “неудобно”. Потому что “я устала”. Потому что “он же взрослый”.
— Мы все так делаем, — сказал я. — Мы очень умеем уважать чужую тишину. Иногда даже слишком.
Ира кивнула, уже без улыбки, но с каким-то спокойным теплом.
— Я теперь Николая Семёновича зову на чай. Раз в неделю. Не героизм. Просто чай. И знаете… Марта в эти вечера не таскает ничего. Она лежит, слушает, как мы разговариваем. Как будто… ей это и нужно было.
Когда Ира ушла, я остался один в кабинете и подумал: смешно, как оно устроено.
Мы, взрослые люди, можем годами жить рядом и делать вид, что “так и надо”: здрасте-досвиданья, и каждый в свою клеточку. А потом приходит кошка и начинает таскать на коврик чужие вещи, пока ты не поймёшь: это не вещи. Это попытка сказать: «Эй. Вы тут вообще живёте рядом. Вы — люди. Ну так ведите себя как люди».
И если честно — я иногда тоже хочу, чтобы кто-нибудь принёс мне на коврик чужой пульт.
Не пульт, конечно.
А повод наконец-то выйти из своего “неудобно” и зайти к тому, кто давно сидит в тишине.