Телефон зазвонил в самый неподходящий момент.
Я стояла посреди квартиры в старой футболке Андрея, с тряпкой в одной руке и ведром — в другой. Волосы торчали во все стороны, на щеке красовалось пятно от пыли. Суббота. День генеральной уборки. День, когда можно выглядеть как захочешь, потому что никто не увидит.
Ага. Как же.
— Анечка, родная! — голос свекрови звучал до отвращения бодро. — Мы с папой так соскучились! Решили к вам приехать!
Сердце ёкнуло, но я ещё надеялась.
— Ой, Валентина Петровна, как здорово! Когда планируете? На следующих выходных, да?
— Да какие выходные! Мы уже в пути! Через два часа будем у вас!
Тряпка выпала из рук.
— Что... простите... вы уже едете?
— Ну да! Спонтанно так решили! Погода хорошая, настроение! Думаю — поедем к деткам, заодно на недельку погостим!
На недельку.
Через два часа.
Погостим.
— Это... это замечательно, — выдавила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Очень... ждём.
— Вот и славно! Только ты там не готовь ничего особенного, мы неприхотливые!
Она повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке и пыталась дышать.
Два часа.
На неделю.
Я метнулась к холодильнику — распахнула дверцу с такой надеждой, будто там могло что-то волшебным образом материализоваться за последние сутки.
Пусто.
Ну, не совсем. Полбатона чёрствого хлеба. Три яйца. Пачка масла. Кусок сыра, который я планировала растянуть до зарплаты. Банка огурцов — подарок от соседки.
Всё.
Морозилка порадовала пакетом пельменей и забытым куском курицы, покрытым инеем так, будто его откопали в вечной мерзлоте.
Я закрыла холодильник. Открыла снова. Может, я что-то пропустила?
Нет. Не пропустила.
Господи, КАК они будут есть ЭТО целую неделю?!
Я схватила кошелёк.
Вытряхнула содержимое на стол. Три тысячи рублей. Три смятые, жалкие тысячи — всё, что осталось до Андреевой зарплаты. До которой ещё десять дней.
Господи.
Свекровь привыкла к изобилию. К столам, ломящимся от салатов. К нарезкам, запеканкам, пирогам. К разносолам. Она из той породы женщин, которые оценивают невестку по содержимому холодильника.
А у меня там кусок сыра и три яйца.
ТРИ. ЯЙЦА.
Я представила её лицо — как она откроет дверцу, увидит эту пустоту... и всё поймёт. Поймёт, что мы еле сводим концы с концами. Что Андрей получает копейки. Что его жена не умеет вести хозяйство.
Нет.
НЕТ.
Я не дам ей этого удовольствия.
Магазин встретил меня ярким светом и запахом свежей выпечки, от которого живот предательски заурчал.
Я схватила тележку и помчалась.
План простой: купить максимум еды на минимум денег. Выглядеть так, будто у нас всё — отлично.
Акции. Мне нужны акции.
Курица — самая дешёвая, почти с истекающим сроком. Две штуки, авось хватит. Картошка — сетка килограммов на пять, мятая, но сойдёт. Макароны. Гречка. Рис. Капуста — огромный вилок за сущие копейки.
Хлеб. Батон. Ещё один.
Яйца — два десятка.
Колбаса... нет, колбаса слишком дорого. Сосиски! Вот они, по акции, самые простые. Три пачки.
Молоко. Сметана. Сыр подешевле.
Чай. Печенье — самое невзрачное, зато большая пачка.
Я металась по рядам, как безумная, хватая всё подряд, судорожно считая в уме.
2700...
2850...
Стоп. Перебор.
Я с мукой вытащила печенье. Потом вернула одну пачку сосисок. Поменяла сметану на дешёвую.
Ладно. Влезла.
У кассы руки тряслись, когда я протягивала купюры. Кассирша — полная тётка с усталым лицом — даже глаз не подняла.
— С вас 2980.
Я отдала всё. До рубля.
В кармане осталось двадцать рублей и мелочь.
Домой я влетела, как ураган.
Пакеты — на стол. Продукты — в холодильник, как попало, лишь бы заполнить пространство. Курицу — в духовку, она хоть будет готовиться, пока я доделываю уборку.
Я носилась по квартире, как угорелая.
Полы. Пыль. Ванная — господи, ванная выглядела так, будто там жили партизаны. Простыни поменять. Полотенца. Подушки взбить.
Зеркало в прихожей.
Я замерла.
На меня смотрело бледное, измотанное лицо. Синяки под глазами. Взлохмаченные волосы. Губы, закушенные до крови.
Когда я успела так выглядеть?
Дверь в комнату приоткрылась — Андрей высунулся, зевая.
— Ань, чего ты там грохочешь? Я же отсыпаюсь после ночной смены...
— ТВОИ РОДИТЕЛИ ЕДУТ! — заорала я. — ЧЕРЕЗ ЧАС УЖЕ БУДУТ!
Он побледнел.
— Что?!
— Твоя мама позвонила! Они уже в дороге! На неделю!
— Мама не предупреждала...
— ВОТ ИМЕННО!
Он выскочил в коридор — в одних трусах, с заспанным лицом.
— Я... я сейчас оденусь, помогу...
— ОДЕВАЙСЯ БЫСТРЕЕ!
Мы метались вдвоём. Он — вытирал пыль и раскладывал вещи. Я — пыталась сообразить, как из купленных продуктов соорудить хоть что-то похожее на приличный ужин.
Салат. Нарезать капусту, огурцы, яйца... Картошку отварить, потом пожарить с луком. Курицу достать, порезать. Хлеб на стол. Сосиски... может, обжарить?
— Андрей, вынеси мусор!
— Уже несу!
— И проветри комнату!
— Проветриваю!
Мы работали, как одержимые.
Звонок в дверь прозвучал ровно через два часа и семь минут.
Я стояла у плиты, в срочно натянутом чистом платье, с прилизанными волосами и остатками губной помады. Пахло жареной картошкой и курицей. На столе красовались тарелки с нарезкой и салатом.
Выглядело... почти прилично.
Почти.
— Детки мои! — свекровь ворвалась в квартиру, как весенний ветер, — в платке, пахнущая дорогими духами. Свёкор тащил за ней огромные сумки.
— Здравствуйте, — я натянула улыбку. — Как доехали?
— Да нормально, нормально! — она окинула взглядом прихожую, потом кухню. — Ой, а у вас тут... уютно так!
Уютно — это когда не знаешь, что сказать.
— Проходите, я накрыла на стол...
— Ой, Анечка, не надо было стараться! — она шагнула на кухню, и я увидела, как её взгляд скользнул по столу.
Молчание.
Секунда.
Две.
— Какая... хозяюшка, — наконец выдавила она.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знает. Видит, что это не изобилие, а жалкая попытка. Видит дешёвую колбасу, простенький салат...
— Валя, да садись уже, — буркнул свёкор. — С дороги есть хочется.
Мы сели.
Ужин прошёл в натянутом молчании. Я ела, не чувствуя вкуса. Свекровь что-то рассказывала — про соседей, про огород, — но я не слушала. Видела только то, как она берёт кусочки с краешка, как морщится, когда жуёт суховатую курицу.
Господи, я всё испортила.
Вечером, когда все разошлись по комнатам, я осталась на кухне — мыла посуду и давила слёзы.
Дверь тихо скрипнула.
Свекровь.
Я вздрогнула, но не обернулась.
— Анечка...
Молчу.
Она подошла ближе. Положила руку мне на плечо.
— Дочка моя.
Я всхлипнула. Не выдержала.
— Простите, Валентина Петровна, я... я знаю, что ужин был скудный, но у нас сейчас денег совсем нет, зарплата только через десять дней, а вы так неожиданно... я старалась, честно, я...
— Тише, тише, — она развернула меня к себе. В глазах — не осуждение. Что-то другое.
Тепло.
— Аня, милая. Мы ведь не за едой приехали.
Я моргнула.
— Мы приехали вас увидеть. Сына. Тебя. Узнать, как вы тут живёте... — она вздохнула. — Я же вижу, каково вам. Андрей на двух работах, ты без выходных... Думаешь, я не замечаю?
Слёзы полились сами.
— Я так боялась, что вы подумаете... что я плохая жена... что не умею...
— Глупости, — она обняла меня. — Ты — молодец. Держишься. Стараешься. Это и есть настоящая сила, дочка.
Она отстранилась, полезла в карман халата и достала конверт.
— Держи.
— Что это?
— Немного. На хозяйство. Чтоб легче было.
Я открыла. Пятнадцать тысяч.
— Я не могу...
— Можешь, — твёрдо сказала она. — Мы с папой не богатые, но подмога — всегда найдётся. Вы наши дети. Вам сейчас тяжело. Ничего, справитесь. А мы рядом.
Я стояла с конвертом в руках и рыдала — от стыда, от облегчения, от благодарности.
— Спасибо...
— Не за что. Завтра с утра я тебе борща наварю — настоящего, — она улыбнулась. — А сегодня, доченька, иди спать. Всё хорошо.
Я легла в ту ночь, прижимая конверт к груди.
И впервые за долгое время — не боялась завтрашнего дня.