Максим Карелин выжил. Эти два слова, которые все вокруг произносили с облегчением и почти благоговейным восторгом, для него сами по себе стали приговором. Выжил — чтобы что? Чтобы слышать этот звон? Он начался ещё в реанимации, сквозь морок обезболивающего: тонкий, высокий, неумолимый звук, словно в уши воткнули иглы, по которым без конца бьёт ток. Врачи, симпатизируя молодому парню, чья машина превратилась в лепёшку от столкновения с фурой, разводили руками. «Посттравматический тиннитус, — говорили они. — Последствие контузии, повреждения слухового нерва. Может пройти со временем. А может… адаптироваться». Максим адаптировался. Он научился засыпать под этот пронзительный свист, есть, работать, разговаривать, постоянно отфильтровывая его из реальных звуков. Звон стал его тихим, личным адом, неизбывным саундтреком к новой жизни.
Жизнь после аварии распалась на «до» и «после». «До» — это была карьера перспективного звукорежиссёра, работа со знаменитыми группами, квартира с панорамными окнами и девушка Лера, чей смех звучал для него самой чистой мелодией. «После» — это увольнение (какой же он звукорежиссёр с какофонией в голове?), расставание по инициативе Леры («Ты стал другим, Макс, ты не здесь»), переезд в маленькую съёмную квартирку на окраине и работа курьером, где не нужно слушать никого, кроме навигатора. И звон. Всегда звон.
Первое странное явление он заметил спустя полгода. Поздним вечером он ехал в почти пустом автобусе, уставившись в тёмное окно, в котором, как в зеркале, отражалось его худое, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. От усталости он зевнул. Его отражение в окне зевнуло следом. Но что-то было не так. Максим присмотрелся. Его реальный рот широко раскрылся, а отражённый — лишь слегка приоткрылся, без того глубокого, почти судорожного движения челюсти. И выражение глаз у двойника в стекле было иным — не пустым и уставшим, а… печальным. Глубоко, бездонно печальным. Максим моргнул, резко отвернулся. «Игра света, тени, — сказал он себе. — Галлюцинации от недосыпа и этого проклятого звона».
Но двойник не исчез. Он начал появляться везде, где была хоть какая-то отражающая поверхность: в полированном лифте, в витрине магазина, в ложке над чашкой кофе. Он всегда повторял движения Максима, но с крошечной, почти неуловимой задержкой — в долю секунды. Когда Максим поднимал руку, чтобы поправить волосы, двойник делал это чуть позже. Когда он моргал, отражение смыкало веки с лёгким опозданием. И звуков он не издавал никогда. Если Максим в ярости кричал в пустой квартире (а такое случалось всё чаще), его двойник в зеркале ванной лишь беззвучно шевелил губами, с тем же выражением тихой, всепонимающей грусти. Он был как эхо, которое запоздало, но не повторило исходный звук, а лишь изобразило его подобие.
Максим назвал его Эхо. Сначала это пугало, потом стало раздражать, а потом… привычно, как тот самый звон. Эхо стало частью пейзажа его жизни. Но с его появлением звон в ушах, казалось, приобрёл новое качество. Он стал громче, насыщеннее, иногда в нём проскальзывали обертона, похожие на далёкий, искажённый крик. И сам двойник становился всё более осязаемым. Вначале это было лишь искажение в отражении. Потом Максиму начало казаться, что он видит его краем глаза даже там, где нет зеркал — в углу комнаты, в конце тёмного коридора. Стоящего молча, смотрящего. Однажды утром, проснувшись, Максим увидел на полу у кровати отпечаток босой ноги, влажный, будто от росы. Его размера. Но он не ходил по полу босиком и не мочил ног.
Страх вернулся, острый и животный. Он пошёл к очередному врачу, дорогому, рекомендованному. Тот, выслушав его путаный рассказ о звоне и «проблемах с восприятием отражений», отправил его к психотерапевту. «Посттравматическое стрессовое расстройство, — сказал терапевт, умудрённая женщина с тёплым, спокойным голосом. — Ваше сознание не обработало травму. Оно застряло в тот момент. Звон, эти визуальные феномены… это может быть его способом сказать то, что вы не можете».
— Но как это остановить? — спросил Максим, чувствуя, как desperation подкатывает к горлу.
— Не бороться, — мягко ответила терапевт. — Попробуйте договориться. С симптомом. Со своей памятью. Найдите способ выразить то, что застряло внутри. Крик, который не был криком. Боль, которая не была прожита.
Договориться с галлюцинацией? Это звучало как безумие. Но к тому моменту любое безумие казалось выходом. Эхо теперь появлялось почти постоянно. Оно стояло за его спиной, когда он мыл посуду, отражалось в экране выключенного телевизора. Оно стало плотным, почти материальным. Иногда в воздухе рядом с ним стоял лёгкий запах гари, бензина и мокрого асфальта — запах той ночи. А звон превратился в оглушительную какофонию, заглушающую все внешние звуки. Максим жил в пузыре из собственного незавершённого кошмара.
Он знал, что должен сделать. Он боялся этого больше смерти. Но жить так дальше было невозможно.
Он взял такси и поехал на ту самую трассу, за город. Это был неприметный участок шоссе, с неширокой обочиной и чахлым леском за отбойником. Здесь не было памятного креста или венков — авария была страшной, но обошлась без жертв, кроме его собственной, растерзанной души. Фуру отогнали, его машину увезли на свалку. Остался только серый асфальт с едва заметным тёмным пятном, которое могло быть чем угодно.
Максим вышел из машины, расплатился и попросил водителя уехать. Он остался один. Был хмурый, ветреный день. Шум машин проносился мимо, но его собственный звон, как всегда, был громче. Он почувствовал, как воздух рядом сгущается. Он не оборачивался, но знал — Эхо здесь. Оно стоит рядом, на краю обочины.
Максим сел на холодную, сырую землю, поджав ноги. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать страх. Слова терапевта всплыли в памяти: «Выразить то, что застряло».
— Я помню, — начал он тихо, почти шёпотом, перекрикивая вой в собственной голове. — Я помню, я ехал. Был дождь. Я слушал музыку, громко. Я спешил к Лере. Я был счастлив.
Он говорил. Он рассказывал той пустоте, тому месту, своему Эхо всё, что сохранила выхолощенная память. Вспышку фар из-за поворота. Огромный, как стена, борт фуры. Ощущение полёта и вращения. Звук рвущегося металла — последний реальный звук перед тем, как мир поглотил звон. Боль, острую и всеобъемлющую. Страх, ледяной и абсолютный, страх небытия. И самое главное — крик. Крик, который он должен был издать, но который так и не вырвался из груди, застряв где-то между рёбрами и горлом, спрессованный ударом и шоком.
— Я хотел закричать, — его голос срывался, сдавленный. — Но не смог. Не успел. И этот крик… он остался во мне. Он стал этим звоном. Тобой.
Он открыл глаза и наконец повернул голову. Эхо стояло в полуметре от него. Оно было не отражением, а самостоятельной сущностью. Прозрачной, дрожащей, как мираж, но невероятно детализированной. Такое же лицо, такая же одежда, но глаза… глаза были полыми, в них клубилась та самая тьма момента между ударом и небытием.
— Я боюсь, — признался Максим ему, своему застрявшему крику. — Я боюсь этой боли. Я не хочу её помнить. Но я не могу больше так жить.
Эхо смотрело на него. Его грусть казалась теперь не печалью, а ожиданием.
Максим встал. Ноги подкашивались. Он сделал шаг вперёд, к тому месту, где, как он думал, остановилась его машина. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие холодным, колючим воздухом. И закричал.
Это был не просто крик. Это был вывернутый наизнанку звук, в который он вложил всё: невысказанную боль последних месяцев, злость на несправедливость, тоску по потерянной жизни, страх смерти, который не отпускал его ни на секунду. Это был тот самый, запоздалый на полгода крик из аварии. Громкий, раздирающий горло, неприлично откровенный крик одинокого, израненного человека на пустынной трассе.
И в тот момент, когда его крик достиг пика и пошёл на спад, произошло нечто. Эхо-двойник, стоявший всё это время недвижимо, вдруг открыло рот. Не для того чтобы повторить звук. Для того чтобы вдохнуть. Оно втянуло в себя воздух с такой силой, что пространство вокруг него задрожало. Максим почувствовал, как из его ушей, из самой глубины черепа, вырывается тот самый звон. Не гаснущий, а выдёргиваемый, как длинная, бесконечная, звонкая нить. Звук устремлялся к Эхо, вливаясь в его открытый рот, в те пустые глаза. Сущность начинала светиться изнутри, сначала тускло, потом всё ярче, становясь ослепительно-белой, почти невыносимой для взгляда.
Звон в голове Максима стихал. Сначала превратился в писк, потом в шёпот, потом… в тишину. Настоящую, глубокую, бархатную тишину. Такой тишины он не слышал с того самого дня «до». Он стоял, оглушённый отсутствием звука, и смотрел, как его Эхо, вобравшее в себя весь невыраженный ужас, всю застрявшую боль, сияет, как маленькое солнце. А потом начало растворяться. Не исчезать резко, а таять, становиться прозрачным, распыляться на мириады сверкающих пылинок, которые тут же унесло ветром.
Через несколько секунд от него не осталось и следа. Только тишина. И ощущение невероятной, физической лёгкости, будто из него вынули тяжёлый, каменный груз, который он нёс все эти месяцы.
Максим стоял ещё долго, пока не замёрз. Потом пошёл по обочине к ближайшей автобусной остановке. Он слышал всё: шелест колёс по асфальту, крик вороны в лесу, собственное дыхание. Это было потрясающе.
Он не излечился магически от всех последствий. Сломанные рёбра давно срослись, но иногда ныла спина. Психика была изранена. Но звон не вернулся. И Эхо больше не появлялось ни в одном отражении.
Он снова стал ходить к терапевту, но теперь уже не как к последней надежде, а как к помощнику в сборке новой жизни. Он нашёл другую работу, не связанную со звуком, но творческую — стал заниматься цифровой графикой. Он даже позвонил Лере, не для того чтобы вернуть, а чтобы извиниться за то, каким он был. Они поговорили спокойно, как старые знакомые.
Однажды, уже через год, он проходил мимо большого витринного стекла. Механически взглянул на своё отражение. Обычный мужчина, немного уставший, но с ясным взглядом. Он улыбнулся себе. Отражение улыбнулось в ответ — синхронно, без задержки. И в глубине глаз, совсем глубоко, ему показалось, он увидел не грусть, а лёгкую, едва уловимую искру покоя. Как будто там, внутри, наконец воцарилась тишина.
Максим понял. Некоторые сущности, которые нас преследуют, — это не пришельцы извне. Это наши собственные невыраженные части. Крик, который мы не издали. Слёзы, которые не пролили. Слова, которые не сказали. Они застревают в нас, становясь тихими (или не очень) кошмарами. И единственный способ отпустить их — не убегать, а обернуться. Посмотреть им в глаза. И дать им голос. Даже если этот голос — всего лишь одинокий, исцеляющий крик на пустынной дороге. Потому что только тогда эхо наконец умолкает, оставляя после себя благословенную, целительную тишину.