10 глава
От Храма к Черной Твердыне
Выход из Храма был не отступлением, а прорывом. Морс вёл, его древко с молочно-сияющим кристаллом рассекало наступающую черноту, как ледокол - лёд. Тени кидались на них, но теперь это были не учебные подобия и не отборные слуги, а сама ярость Камеруна, слепая и всесокрушающая. Они не думали, они лишь уничтожали.
И на эту ярость наткнулась сталь.
Диана больше не металась. Она стояла плечом к плечу с Морсом, и её лук был уже не оружием ученицы, а грозным инструментом преемницы. Стрелы, которые она выпускала, не просто светились. Они горели. Каждая была сгустком концентрированного воспоминания о свете - о первом утре, о тепле очага, о надежде. Они не размножались, а пронзали тьму насквозь, оставляя после себя не раны, а пустоты, заполненные чистым сиянием, которое разъедало мрак, как кислота.
Морс же бил иначе. Его стихией была не вспышка, а давление. Удар древка не пробивал тень, а заставлял её схлопываться внутрь самой себя. Кристалл на его древке вспыхивал, и от него расходились волны упорядоченной силы, которые не уничтожали, а… успокаивали. Там, где проходила эта волна, бушующая тьма теряла ярость, становилась инертной и рассеивалась, как дым на ветру.
Они не пробивались сквозь врагов. Они проходили, оставляя за собой просеку в самом хаосе. Каждый их шаг был отвоёван у небытия. Они вышли из Храма не потому, что сбежали, а потому, что очистили порог.
Их путь к замку Камеруна лежал не по дорогам. Морс снова применил своё умение, но теперь перемещение было резким, болезненным, будто мир сопротивлялся. Они появлялись на скалистых пустошах, в мёртвых долинах, где не росло ни травинки, - везде, где власть Тьмы была абсолютной. И каждый раз их встречали орды теней. И каждый раз они оставляли после себя не трупы, а лишь рассеивающийся прах и участки земли, на которые, кажется, впервые за тысячелетия падал настоящий, немеркнущий свет.
Они шли не тайно. Они шли вызывающе. Как молот, несущийся к наковальне.
В чертогах Камеруна последние доклады повергли всех в состояние, близкое к параличу. Тени, едва державшие форму, лепетали о храме, который не рухнул. О двух фигурах - старце и девушке в сияющих доспехах - которые не отбивались, а наступали. Которые превращали его лучшие легионы в пыль. Которые методично, неумолимо приближались.
Камерун слушал. Он сидел на своём троне с одним сломанным подлокотником, и его лицо было подобно маске из самого чёрного льда. Ярость в нём не бурлила. Она кристаллизовалась, превращаясь в нечто холодное, острое и абсолютно смертоносное. Он не кричал, не ломал мебель. Он просто внимал. И с каждым словом его тишина становилась страшнее.
Когда последний гонец, сообщив, что незваные гости уже на подступах к Чёрным Предгорьям, последнему рубежу перед самим замком, растворился в страхе, Камерун медленно поднял глаза. В них не было ни паники, ни сомнения. Было лишь ледяное, безраздельное принятие.
Он поднялся с трона.
Это не был просто подъём. Это было событие. Воздух в зале загудел, как струна, натянутая до предела. Тени у стен съёжились, будто пытаясь стать ещё меньше. Само пространство вокруг него исказилось, потяжелело.
Он не отдал приказа. Он не позвал слуг. Он понял - слуги здесь больше не помогут. Эта угроза переросла уровень солдат и ловушек. Это была прямая конфронтация. Воля против воли. Порядок против хаоса. Наследие против вечности.
Он сделал шаг вперёд, и под его ногой чёрный мрамор пола покрылся паутиной морозных трещин. Он скинул с плеч свой длинный, струящийся плащ, и тот упал, словно кусок ночи, и рассыпался, превратившись в рой мелких, чёрных искр. Под плащом оказался лёгкий, чёрный доспех, не имеющий блеска, а лишь поглощающий любой отблеск. Он провёл рукой по воздуху, и в его пальцах материализовалось оружие - длинный, прямой клинок, выглядящий как трещина в самой реальности, край которой мерцал зловещим багровым светом.
Камерун начал готовиться к личной встрече. Он шёл через свой зал к огромным, чёрным, запечатанным вратам, ведущим на внешние стены. Каждый его шаг был отмерен, полон смертоносной грации. Он не спешил. Он давал им подойти. Пусть придут. Пусть увидят, на что посягнули.
Он вышел на стену. Ветер, которого здесь никогда не было, взметнул его длинные чёрные волосы. Внизу, у подножия неприступной скалы, на которой стоял замок, в мёртвой долине, уже виднелись две светящиеся точки, приближающиеся сквозь бушующую бурю его ярости. Одна - ровным, холодным светом земли. Другая - ярким, жарким пламенем возрождённого солнца.
Он стоял, опираясь на свой клинок-трещину, и смотрел вниз. Его алые глаза горели в наступающих сумерках, как два сигнальных огня. Последний рубеж. Последняя битва. Всё, что было - игра, разведка, пророчества - осталось позади. Теперь начиналось главное.
И на его бледных, тонких губах тронулась едва заметная улыбка. Не торжествующая. Не злая. А… предвкушающая. Наконец-то, после тысячелетий скучного, предсказуемого владычества, появился достойный противник. И он сокрушит его сам. Лично.
Падение в Логове
Ворваться в замок Камеруна было не взломом ворот, а актом чистого отрицания. Морс не искал потайных ходов. Он подошёл к циклопическим, чёрным вратам, вросшим в скалу, положил на них ладонь и произнёс одно-единственное слово. Слово, в котором звучала тяжесть гор и терпение корней. Врата не распахнулись. Они заколебались, как мираж, и на мгновение стали прозрачными, будто забыв, что они - преграда. Они шагнули сквозь них, как сквозь пелену чёрного дыма.
Внутри было нечто, противоречащее любой логике. Замок был вывернут наизнанку. Коридоры извивались, как кишки неведомого чудовища, лестницы вели в никуда или замыкались в петли, а пространство дрожало и плавало, подчиняясь лишь извращённой воле хозяина. Воздух был густым и сладковато-приторным, как запах гниющих лилий.
Но Диану это не смутило. Сила, пульсирующая в её груди - теперь уже целое, живое сердце Фреи - была её компасом. Она не видела пути. Она чувствовала его. Свет вёл её сквозь лабиринт лжи, как нить Ариадны. Она бежала, не обращая внимания на мерцающие тени и пугающие перспективы, и её голос, звонкий и полный новой, не знакомой ей самой власти, разносился под сводами:
«ИНДРА! ОТЗОВИСЬ!»
И ответ пришёл. Не звуком, а тонким, дрожащим лучом связи - остатком их прежней, неразрывной связи. Он был слабым, как биение раненой птицы, но он вёл. Туда. В самую сердцевину этого кошмара. В Главный Зал.
Морс шёл за ней, его шаги были тяжёлыми и уверенными. Его древко светилось ровным, неколебимым светом, отбрасывая искажённые тени и заставляя стены на миг принимать нормальные очертания. Он был якорем в этом бушующем море хаоса.
Они ворвались в Зал.
Пространство здесь было чудовищно огромным, а своды терялись в непроглядной черноте, будто это был не зал, а обрыв в бездну. В центре, на островке чёрного мрамора, стоял знакомый по видениям трон. А в углу, в клетке из пульсирующей тьмы, металась крошечная, почти угасшая светящаяся точка - Индра.
«ИНДРА!» - крикнула Диана, и её сердце сжалось от боли и радости. Она рванулась к нему.
И это была ловушка.
Не для неё. Для них обоих.
Она не успела сделать и трёх шагов. Из тени прямо за троном, откуда, казалось, вообще ничего не могло быть, вырвался не сгусток, а клинок из чистой, сконцентрированной тьмы. Он не летел. Он материализовался уже вонзённым. В грудь Дианы.
Не в тело. В сияющую броню из тумана и корней. Раздался звук, похожий на хруст льда и звон разбитого стекла. Броня, выдержавшая удары теней, треснула, не рассыпаясь, но потеряв сияние. А сила удара была такова, что Диану отшвырнуло назад, и она с глухим стуком врезалась в стену. Не упала. Пригвоздилась. Тёмный клинок, пронзивший доспех, впился в камень, удерживая её, как булавка - бабочку. Она завизжала не от боли - броня поглотила основную силу - а от шока и ужасающей внезапности.
Морс, увидев это, рванулся вперёд. Но он опоздал на долю секунды.
Из пустоты рядом с троном, будто выступив из самой темноты, появился Камерун. Он двигался с неестественной, смазанной скоростью. Его рука, бледная и длиннопалая, метнулась не для удара. Для захвата.
Он не атаковал Морса. Он схватил его. Не за горло или руку, а как бы за саму ауру, за поле силы, окружавшее старца. Его пальцы сомкнулись в воздухе в сантиметре от плеча Морса, и пространство вокруг мага сжалось, затвердело, сковав его в невидимые, но невероятно прочные узы. Морс замер, его древко выпало из ослабевших пальцев и с глухим стуком упало на пол, свет погас.
Камерун приблизил своё бледное лицо к лицу скованного старца. Его алые глаза изучали морщины, седые волосы, суровые черты с почти научным, леденящим интересом.
«Морс… - прошептал он, и в его голосе звучала странная, отстранённая ностальгия. - Лесной Страж. Хранитель Порядка. Я помню тебя. Ты был… совсем юношей. Когда мир был моложе, а твоя сила - дикой, необузданной, как первый лес. Ты стоял в стороне, наблюдая за нашей вечной игрой. Считал себя выше её. Мудрее.»
Он слегка повертел головой, будто рассматривая редкий экспонат.
«И вот… что с тобой стало. Состарился. Закостенел в своих принципах. И настолько поглупел, что вышел из тени. Встал на сторону… этого?» - он кивнул в сторону Дианы, беспомощно пригвождённой к стене.
Морс не ответил. Он даже не пытался вырваться. Его серые глаза спокойно смотрели в алые глаза Камеруна, и в них не было ни страха, ни злости. Была лишь глубокая, непоколебимая уверность, которая, казалось, раздражала Властелина Тьмы даже больше, чем прямое сопротивление.
«Ты ошибся, старик, - тихо продолжил Камерун. - Не тогда, когда съел тот дурацкий пирог. Сейчас. Ты думал, что твоя древняя сила, сила камня и дерева, что-то значит против меня? Я - конец всему. В том числе и твоему застывшему порядку. Я сделаю из тебя пример. Пример того, что происходит с теми, кто забывает своё место.»
А в углу, в своей клетке, Индра, увидев, как его надежда - и Диана, и могущественный союзник - повержены в мгновение ока, издал тихий, безнадёжный стон. Игра, казалось, была проиграна, едва успев начаться по-настоящему.
Игра в Память
Слова Морса прозвучали в гнетущей тишине зала тихо, но с весом векового валуна, скатывающегося со склона. Они не были вызовом. Они были спокойным напоминанием. Констатацией.
«И я помню тебя, Камерун, - сказал старый маг. Его голос, скованный невидимыми путами, тем не менее, звучал ровно и глубоко. - Ты был… громоздким. Мощным, как обвал, и слепым, как ночь. Твоя сила была в напоре. В количестве. Но не в тонкости.»
Камерун слегка наклонил голову, алые глаза сузились. Это было неожиданно. Он ждал проклятий, попыток сопротивления, мольб. Не этой… беседы.
«Я помню, - продолжил Морс, и в уголках его глаз, казалось, дрогнули лучики давней, хитрой усмешки, - как ты возился со своими первыми «творениями». Сгустками первородного мрака. Ты лелеял их, как дитя. Особенно один… чёрный самоцвет, впитывающий лунный свет. Называл его «Сердцем Ночи»».
Игла. Крошечная, но отточенная. Камерун не дрогнул, но воздух вокруг него стал ещё холоднее. Это была древнейшая, полустёртая память, позабытая в веках побед и владычества.
«И я помню, - голос Морса приобрёл лёгкие, насмешливые нотки, - как однажды, когда ты уставился на очередное своё отражение в озере из тлена, этот самый самоцвет… исчез. Прямо из потайной ниши в твоих ещё не достроенных чертогах. Ты искал его веками. Винил слуг. Подозревал соперников из собственного стана. А он… просто лежал у меня в хижине. Хороший был камень. Отлично держал тепло очага.»
Это уже был не укол. Это был удар ниже пояса. Ярость, холодная и безмолвная, вспыхнула в алом взоре Камеруна. Его пальцы, сжимавшие невидимые путы вокруг Морса, непроизвольно дёрнулись. Гордыня древнего существа была задета в самое чувствительное место - в память о его неловком, «юношеском» прошлом, когда он ещё не был непогрешимым Властелином, а всего лишь одним из многих силков хаоса.
«Ты… насекомое…» - прошипел Камерун, и в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме ледяного превосходства. Личное, жгучее оскорбление.
И этот момент - этот миг, когда всё внимание, вся ярость, вся концентрация Камеруна сфокусировались на старике, вспоминающем старую кражу, - и был тем, чего ждал Морс.
Пока Камерун кипел от воспоминаний об украденном безделушке, взгляд Морса, казалось, туманный и отстранённый, скользнул в сторону. Не к Диане. К темному, пульсирующему шару-клетке, где томился Индра. Его глаза, серые и непроницаемые, на долю секунды встретились с полными отчаяния глазами духа.
И Морс сделал то, что требовало не силы, а невероятного мастерства и хладнокровия. Он не шевельнул и пальцем, скованным магическими узами. Он лишь… выдохнул. Но не просто воздух. Микроскопическую частицу своей воли, закодированную в древней магической формуле - формуле не разрушения, а ослабления связей.
Это была магия не вспышки, а тихой коррозии. Никакого сияния, никакого звука. Лишь едва уловимая дрожь в самой ткани реальности вокруг тёмной сферы.
Камерун, поглощённый яростью, ничего не почувствовал. Его мощь была направлена на удержание мага и на кипящее внутри унижение.
Но Индра почувствовал. Пульсация тьмы, сжимавшая его клетку, на миг дрогнула, стала не такой монолитной. В одном месте, у самого основания сферы, чёрная материя стала чуть более разреженной, чуть более… прозрачной. Это был не выход. Это была щель. Тончайшая трещина в абсолютной темнице.
И глаза Индры, мгновение назад полные безнадёжности, загорелись дикой, хищной надеждой. Он собрал остатки своих сил, всё своё крошечное, но не сломленное сияние, в комок. Он не рванулся сразу. Он замер, как пружина, ожидая своего мгновения. Мгновения, которое купил для него старый маг ценой отвлечения внимания и рискуя быть раздавленным в следующую же секунду.
Игра была далека от завершения. Диана была пригвождена, Морс - в ловушке. Но первый, самый отчаянный ход был сделан. И Камерун, в своей надменности, даже не заметил, как ему только что тихо, незаметно, подвели подножку, напомнив о том, что даже у самой древней и могущественной тьмы бывают пробелы в памяти… и в бдительности.
Освобождение Искры
Пока Камерун изливал свой ледяной, шепчущий гнев на Морса, мир для него сузился до бледного лица старого мага и жгучего воспоминания о наглой краже. Он не видел, как в углу зала пульсирующая темная сфера дрогнула раз, другой, и из неё, подобно серебристой росинке, выкатилось крошечное, почти невидимое сияние.
Индра сжался до размера светлячка, погасив своё свечение почти полностью. Он был не духом, а лишь намерением, сгустком воли, стремящимся к одной точке. Он проскользнул через едва заметную щель, оставленную магией Морса, и ринулся через зал, огибая чёрные плиты, сливаясь с редкими, дрожащими бликами от далёких, угасающих факелов. Его сердце колотилось так, что, казалось, этот стук слышен во всем замке, но тьма, поглощённая яростью своего владыки, была слепа.
Он добрался до стены, к которой была пригвождена Диана. Тёмный клинок, похожий на сгусток окаменевшей ночи, глубоко вошёл в камень, пробив насквозь её доспех и задев плечо. Сама она, оглушённая ударом и магическим шоком, висела почти без сознания, лишь слабое сияние, исходящее из-под треснувшей брони, говорило о том, что сердце Фреи в ней ещё билось.
«Держись, глупышка, - прошептал Индра, его голосок был тонким, как комариный писк, полным отчаянной нежности. - Сейчас…»
Он уцепился своими крошечными, но острыми золотыми копытцами за рукоять чёрного клинка. Материя его была ледяной и враждебной, жегшей ему лапки, как раскалённое железо. Он зажмурился и сосредоточился. Он был духом света, его суть была противоположна этой тьме. Он не мог сломать клинок, но он мог… ослабить связь. Влить в него крошечную каплю своего существа, чистого, неукротимого сияния, которое он сохранил, несмотря на плен.
От точки, где его копытца касались рукояти, поползли тончайшие, почти невидимые золотые трещинки. Они не ломали клинок, но заставляли его материю терять целостность, становиться хрупкой. Индра изо всех сил потянул на себя, и клинок, с тихим, противным скрежетом, дрогнул в камне.
В этот самый момент Камерун, закончив свою тираду, резко сжал пальцы в воздухе. Невидимые путы вокруг Морса сомкнулись с такой силой, что у того вырвался хриплый, сдавленный выдох. Казалось, кости вот-вот треснут под этим давлением.
«...и если бы я знал, во что ты превратишься, жалкий старикашка, я прикончил бы тебя ещё тогда, в ту первую тысячу лет! - шипел Камерун, его лицо, наконец, исказилось настоящей, неприкрытой злобой. - Ты был просто сорной травой на краю моего пути! Я стёр с лица земли целые цивилизации за меньшее!»
Он поднял свободную руку, и в ладони его начало собираться вихревое чёрное пламя, пламя, которое не жгло, а стирало вещи из бытия. Он собирался не просто убить Морса. Он собирался уножить его. Стереть сам факт его существования.
Но его взгляд, скользнув мимо лица Морса, случайно упал на ту стену. И он увидел.
Увидел, как крошечная, сияющая точка копошится у основания его клинка. Увидел, как клинок, вонзённый им с такой уверенностью, шевелится. И как глаза Дианы, до этого затуманенные, начинают проясняться, а свет из её груди бьёт сквозь трещины в броне с новой, яростной силой.
Всё сложилось. Кража. Насмешка. Отвлечение. И этот… этот жалкий дух!
«ТЫ!..» - рёв Камеруна был уже не шипением, а звуком разрывающейся ткани мироздания. Чёрное пламя в его руке дернулось, готовое метнуться уже не в Морса, а через весь зал, чтобы испепелить и духа, и девчонку разом.
Но он опоздал на одно-единственное, купленное ценой невероятного риска и хитрости, мгновение.
С громким, звонким треском, похожим на лёд, ломающийся под ногой, тёмный клинок переломился. Его верхняя часть, пронзавшая Диану, рассыпалась в чёрную пыль. Диана с криком, в котором смешались боль и облегчение, рухнула на колени, свободная. А Индра, обессиленный, но торжествующий, упал ей на плечо, цепляясь за её волосы.
И в этот миг глаза Морса, полные боли, но и непоколебимой воли, встретились с взглядом Камеруна. И в них читалось одно: «Шах и мат, старый червь. Ты проиграл, пока злился на призраки прошлого».
Три против Тьмы
Боль от вырванного клинка была острой и жгучей, но она же и вернула Диану в реальность. Она рухнула на колени, и её руки инстинктивно впились в холодный камень пола. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с бешеным стуком сердца Фреи в её груди - теперь не тлеющего уголька, а разгорающегося солнца.
Она подняла голову. Видела, как Камерун, искажённый нечеловеческой яростью, готовится испепелить Морса. Видела, как старец, скованный и измученный, всё ещё смотрит на неё с немым приказом: Действуй.
Индра, висящий у неё на плече, прошептал ей прямо в ухо, и его голос был слабым, но ясным: «Копьё… Помни копьё из видения… Его воля… Твоя воля…»
Диана закрыла глаза. Не для того чтобы спрятаться. Чтобы увидеть. Не пророчество, а свою собственную решимость. Она видела не копьё как предмет. Она видела продолжение собственного гнева, своей боли за Индру, своей тоски по дому, своей клятвы защитить. Она видела остриё, способное пронзить ночь.
И оно пришло.
Не из пустоты, а из неё самой. Свет не просто материализовался у неё в руках - он вырос из её ладоней. Длинное, прямое древко, сплетённое из спрессованных лучей, тёплое, как живое дерево. И наконечник - не металл, не кристалл, а сгусток чистой, белой ярости, светившейся так ярко, что даже тени в зале отшатнулись.
Она не вскочила. Она вознеслась. Оттолкнувшись от пола не ногами, а самой силой, она рванулась вперёд, как выпущенная из лука та самая стрела, но в тысячу раз больше и страшнее. Копьё в её руках оставляло за собой светящийся шлейф.
Камерун, почувствовав эту вспышку, резко обернулся. Его чёрное пламя уже было направлено на неё. Но он недооценил скорость. Не скорость тела - скорость пробудившейся воли.
Остриё светового копья вонзилось не в него, а в сгусток тёмной энергии, сжимавший Морса. Контакт был подобен встрече раскалённого железа с льдом. Раздался оглушительный, неземной хлопок, и невидимые путы, сковавшие мага, разлетелись в клочья искажённой реальности.
Морс, высвободившись, не упал. Он грузно опустился на одно колено, откашлялся, и его рука метнулась в сторону - не к упавшему древку, а просто к воздуху. И из воздуха он вырвал своё оружие, которое сейчас было не посохом, а настоящим боевым топором с лезвием из полированного обсидиана, по которому бежали молнии внутреннего, холодного сияния земли.
Камерун отшатнулся, его концентрация была нарушена. На миг, короткий, как вспышка, в его алых глазах мелькнуло нечто большее, чем ярость. Удивление. Они действовали не как жертвы, а как слаженная тройка.
И этот миг стал началом.
Началом битвы, которая не была поединком. Это была буря. Три против одного.
Диана была молнией. Она металась по залу, её копьё оставляло на стенах и полу долго не гаснущие светящиеся шрамы. Она атаковала не грубой силой, а яростной, неудержимой агрессией, выплёскивая всю накопленную боль и страх. Камерун парировал её удары клинком-трещиной, и каждый раз при столкновении звенело не металл о металл, а сама реальность, раздираемая противостоящими силами.
Морс был землетрясением. Он не носился. Он наступал. Каждый его шаг заставлял замок содрогаться. Его топор рубил не тело Камеруна, а его связь с окружающей тьмой. Каждый удар заставлял гаснуть факелы, трескаться чёрный мрамор, ослаблять тени, которые пытались прийти на помощь хозяину. Он давил, методично, неумолимо, лишая Камеруна дома-поля боя.
А Индра… Индра был жалом. Крошечный, почти неуловимый, он носился вокруг, как разъярённая оса. Он не мог нанести серьёзной раны, но он жалил. Впивался своими сияющими рожками в мгновенные прорехи в защите, отвлекал, ослеплял вспышками света, шептал Камеруну на древнем языке о его поражении, пытаясь посеять сомнение в его древнем, надменном сознании.
Битва была жестокой и тяжёлой. Никто не уступал. Зал превратился в арену хаоса. Своды трескались от столкновения энергий. Обломки чёрного мрамора летали по воздуху. Диана получила удар плащом-тенью по спине, и её броня затрещала ещё сильнее. Морс пропустил удар, который оставил на его плече полосу обморожения, пахнущую пустотой. Индра едва увернулся от щупальца чистой тьмы, которое едва не поглотило его снова.
Но и Камерун не вышел сухим из воды. На его безупречном доспехе появилась первая глубокая царапина от копья Дианы - и из неё сочился не кровь, а чёрный, густой туман, будто истекала сама его сущность. Его движения, всегда безупречные, стали чуть менее уверенными под неослабевающим, комбинированным давлением трёх разных, но смертельно опасных сил.
Это не была победа. Ещё нет. Но это был конец его безнаказанности. Впервые за тысячелетия он дрался не для развлечения или утверждения власти. Он дрался, чтобы выжить. И в его глазах, рядом с яростью, загорался холодный, расчётливый, животный азарт настоящей, отчаянной схватки. Он больше не был охотником. Он стал воином в осаде. А осаждённые, как известно, дерутся отчаяннее всех.
Продолжение следует: