Квартира на седьмом этаже старого кирпичного дома, с видом на далёкие, сизые горы на горизонте, была законсервированным миром. Пыль медленно оседала на всё, что когда-то было наполнено движением, смехом, жизнью. Пётр Аркадьевич не убирался, не проветривал, не менял. Он бальзамировал пространство. Куртка Анны с нашивками клубов альпинистов всё так же висела в прихожей на крючке, словно она вышла на пять минут. Её походные ботинки стояли у порога, в них даже застрял мелкий камешек с их последней, роковой тренировки. На кухне — две чашки в раковине, одна с остатками её любимого чая с мятой. Книги по скалолазанию и геологии лежали на столе в живописном, якобы случайном, беспорядке, который она так любила создавать.
Сам Пётр был тенью, блуждающей по этому музею горя. Он уволился с работы инженера-проектировщика, оборвал почти все связи. Он не плакал. Слёзы казались ему слишком жидкими, слишком незначительными для такой пропасти, что разверзлась внутри. Он просто застыл. Сидел часами в её кресле у окна, смотрел на те самые горы, которые её забрали, и прокручивал в голове один и тот же кадр: её лицо, обветренное, озарённое предрассветным светом, перед последним, непроходимым участком скалы. «Всё будет хорошо, Петь», — сказала она тогда по спутниковому телефону, и её голос был полон такой безудержной, не знающей страха радости, что теперь, в ретроспективе, казался ему лезвием, режущим душу.
Его единственной связью с внешним миром был Сергей, старый друг, тоже альпинист, но остепенившийся после рождения детей. Он приходил раз в неделю, приносил продукты, пытался говорить о чём-то отвлечённом, убирал хотя бы верхний слой пыли. Его визиты были мучительны для обоих: Сергей видел, как угасает его друг, а Пётр чувствовал себя живым укором тому, кто продолжает жить.
— Петя, так нельзя, — сказал Сергей как-то раз, глядя на зашторенные окна и слой пыли на телевизоре. — Она бы этого не хотела. Она ненавидела затхлость.
— Она ничего уже не хочет, — глухо ответил Пётр, не отрывая взгляда от гор за окном.
— Хочешь не хочешь, а заботиться нужно хотя бы о ком-то, кроме своих призраков, — настойчиво продолжал Сергей. — Вот, гляди.
Он достал из сумки не пакет с едой, а небольшую стеклянную банку, в которой плескалась вода. В воде металась яркая, синяя вспышка. Это была рыбка. Небольшой петушок, или бойцовая рыбка. Его плавники, длинные, тонкие, как шлейф из синего шёлка, развевались при каждом движении. Рыбка была невероятно красивой и невероятно живой в этом мёртвом пространстве.
— Что это? — безучастно спросил Пётр.
— Это твой новый сосед. Сиамский петушок. Зовут… да как хочешь, так и зови. За ним ухаживать просто: воду менять, кормить раз в день. Но он живой. И он будет смотреть на тебя. Может, это лучше, чем смотреть в стену.
Сергей поставил банку на письменный стол Анны, рядом с её незаконченным дневником походов. Рыбка, оказавшись на новом месте, замерла на секунду, а потом начала быстро носиться по своему маленькому стеклянному миру, словно осматривая владения.
Пётр хотел протестовать, но сил не было. Банка так и осталась стоять на столе.
Первые дни он игнорировал нового жильца. Кормил его щепоткой сухого корма через силу, менял воду, потому что иначе она протухла бы и воняла. Он делал это механически, как ещё одну обязанность в своём похоронном ритуале.
Но однажды, сидя в её кресле, он снова погрузился в тот день. В звук сирены спасательного вертолёта, в белое лицо Сергея, который привёз страшные вести, в холодный металл ручки гроба. Горе, тяжёлое, густое, как смола, поднималось из желудка к горлу, сдавливая виски. Он зажмурился.
И вдруг услышал лёгкое, отчаянное плескание.
Он открыл глаза. В банке на столе творилось что-то невероятное. Синий петушок, обычно плававший с достоинством, носился по кругу, ударяясь о стекло, яростно хлопал плавниками, его жаберные крышки отчаянно двигались. Казалось, он пытается выпрыгнуть, вырваться из этой воды, которая вдруг стала для него невыносимой.
Пётр встал и подошёл к столу. — Что с тобой? — прошептал он.
Рыбка, увидев его, на секунду замерла, потом снова начала метаться, но уже менее яростно. Пётр машинально насыпал корма, но петушок проигнорировал его. Его маленькое тельце излучало панику.
Пётр отошёл, сел обратно, постарался отогнать мрачные мысли. Он смотрел на горы и вдруг, сам не зная почему, вспомнил не последний день, а первый. Как он встретил Аню. Не в горах, а в институтской библиотеке. Она что-то искала в каталоге, стоя на цыпочках, а он, проходя мимо, достал ей с верхней полки тяжёлый том по геологии. Она обернулась, и у неё были самые веснушчатые щёки и самые ясные глаза, которые он когда-либо видел. «Спасибо, рыцарь», — сказала она, и в её голосе звучал смех, ещё до того как она рассмеялась.
И тут он снова услышал звук из банки. Но теперь это было не плескание, а тихое, почти неслышное движение. Петушок плавал медленно, грациозно, его синие плавники колыхались, как знамёна под лёгким бризом. Он выглядел спокойным, даже величественным.
Ледяная догадка, невероятная и пугающая, кольнула Петра. Он решил проверить. Сел поудобнее, закрыл глаза и сознательно вызвал в памяти другой тяжёлый эпизод: их первую серьёзную ссору, когда она собралась в опасный solo-поход, а он запрещал, кричал, что она эгоистка. Он вспоминал её обиженное, закрытое лицо, свой собственный гнев, чувство беспомощности.
И почти сразу — отчаянное биение о стекло. Пётр открыл глаза. Рыбка снова металась.
Он переключился. Вспомнил, как они сидели у костра после первого совместного несложного восхождения, и она рассказывала ему о созвездиях, тыкая пальцем в чёрное, бархатное небо, усыпанное бриллиантами.
Плескание стихло. Петушок успокоился, замер в толще воды, лишь чуть шевеля плавниками.
Так продолжалось несколько дней. Пётр, будто учёный, ставил эксперименты над собой и рыбкой. Вспоминал боль, отчаяние, чувство вины — петушок приходил в неистовство, его яркая синева будто тускнела, становилась болезненно-фиолетовой. Вспоминал радость, смех, нежные моменты, глупые шутки — рыбка преображалась, её движения становились плавными, танцующими, а цвет — насыщенным, сияющим, как сапфир под солнцем.
Пётр начал понимать. Это был не просто питомец. Это был живой барометр его души. Индикатор энергии его памяти. Тяжёлые, ядовитые мысли отравляли воду в этом маленьком стеклянном море, делали её невыносимой для хрупкого существа. Светлые, тёплые воспоминания, наоборот, очищали её, наполняли жизнью.
Он начал «кормить» петушка целенаправленно. Каждый день он выделял время, чтобы вспомнить что-то хорошее. Как она учила его вязать морские узлы, смеясь над его неуклюжестью. Как они заблудились в лесу и нашли поляну с земляникой. Как она пела под гитару у костра, фальшивя на каждой ноте, но с таким чувством, что у него щемило сердце.
Рыбка отвечала на это благодарностью. Она словно расцветала. Её плавники становились длиннее и пышнее, а цвет — настолько ярким, что иногда в сумерках казалось, будто на столе светится маленький синий фонарик.
Однажды вечером, вспоминая, как она хохотала, разливая чай и проливая его на новую скатерть, Пётр сам не заметил, как улыбнулся. Первый раз за многие месяцы. И в этот момент он увидел чудо. В воде вокруг петушка, будто от его сияющего тела, пошла лёгкая, едва уловимая рябь золотистого света. Свет пульсировал в такт его спокойным движениям. Это длилось всего несколько секунд, но Пётр замер, затаив дыхание. Это было красиво. По-настоящему, живо красиво.
С того вечера он стал меняться. Он ещё сидел в её кресле, но теперь не только смотрел на горы с ненавистью и тоской. Он начал видеть в них то, что видела она: красоту, вызов, величие. Он потихоньку начал убирать. Не выкидывать её вещи, а аккуратно складывать их в коробки. Не чтобы забыть, а чтобы освободить место для воздуха, для света. Он открыл окна. Пахнуло весной.
Главным ритуалом стали вечерние «сеансы» с петушком. Пётр садился у стола и рассказывал ему истории. Вслух. О Анне. О их любви. О её бесстрашии и нежности. Рыбка слушала, медленно плавая, и вода в банке оставалась кристально чистой и спокойной.
Однажды ночью ему приснился сон. Он стоял на горной тропе, а перед ним, спиной к нему, стояла Аня в своей красной куртке. Она обернулась, улыбнулась своей солнечной улыбкой и сказала: «Спасибо, что вспомнил, как я смеюсь. Это самое главное». Потом она указала рукой вверх, по тропе, и растворилась в солнечном блике.
Пётр проснулся с чувством, которого не знал очень давно — с миром. Не с пустотой, а с тихим, светлым приятием. Он встал и подошёл к столу, чтобы поделиться этим чувством со своим синим слушателем.
Банка была пуста.
Вода в ней была чистой, прозрачной, но абсолютно пустой. Петушок исчез. Не было тела, не было следов. Как будто его и не было.
Пётр не испытал ни паники, ни горя. Только лёгкое, щемящее удивление. Он сел на стул и смотрел на пустой аквариум. И тогда он заметил на столе, рядом с банкой, то, чего там вчера не было.
Сухая, хрупкая веточка горного эдельвейса. Цветок был маленьким, серебристо-белым, идеальной, сказочной формы. Он лежал на тёмном дереве стола, как драгоценная брошь. Эдельвейс. Цветок, который растёт высоко в горах, на границе снега и скал. Цветок, который Аня обожала и который они вместе пытались найти в их последний поход, но так и не нашли. В их городе, в их равнинной местности, такого цветка быть не могло.
Пётр осторожно взял веточку. Она была совсем сухой, но целой. Он поднёс её к носу — пахла горным воздухом, снегом и солнцем. Он понял всё.
Петушок был даром. И стражем. И проводником. Он пришёл, чтобы научить Петра отделять любовь от боли, светлую память от ядовитой скорби. Он питался светлыми воспоминаниями и очищал воду от тьмы. А когда его работа была завершена, когда Пётр научился сам кормить свою душу правильными мыслями, страж ушёл. А эдельвейс… это был знак. Последний подарок. Не от рыбы, конечно. Оттуда, куда ушли все его рассказы, все вызволенные из плена горя светлые образы.
Пётр встал. Он больше не смотрел на горы с тоской. Он смотрел на них с тихой, твёрдой решимостью. Он аккуратно завернул веточку эдельвейса в мягкую ткань и положил в карман. Потом он взял пустую банку, вылил воду, вымыл её и поставил на полку. Не как реликвию, а как памятный сосуд, выполнивший свою миссию.
Он не стал собирать коробки с вещами Анны, чтобы выбросить. Он стал собирать истории. Он сел за её стол, открыл её дневник и начал записывать на чистых листах всё, что вспоминал. Не про падения и потери, а про взлёты и находки. Про смех, про случайности, про глупости, про любовь. Он заполнил пол-тетради.
А потом он позвонил Сергею.
— Серёга, — сказал он, и в его голосе прозвучала давно забытая уверенность. — У меня к тебе просьба. Сводишь меня в горы? Не на сложный маршрут. Самый простой. Туда, где видно далеко.
В трубке наступила долгая пауза. — Петь… ты уверен?
— Да. Более чем.
Через неделю они стояли на пологой, покрытой альпийскими лугами вершине небольшого хребта. Ветер гулял на просторе, сдувая последние остатки затхлого воздуха из лёгких Петра. Он дышал полной грудью. Сергей молчал, наблюдая за ним.
Пётр достал из кармана веточку эдельвейса. Он посмотрел на неё, потом на белоснежные шапки далёких, неприступных пиков, тех самых, что забрали у него самое дорогое.
— Знаешь, — тихо сказал он, обращаясь больше к ветру и небу, чем к другу. — Я думал, что ненавижу эти горы. Что они убили её. Но это не так. Они были её любовью. Её стихией. И сейчас… сейчас я их чувствую. Не как могилу, а как… как часть её. Огромную, вечную, прекрасную часть.
Он наклонился и аккуратно воткнул сухую веточку эдельвейса в расщелину между двумя камнями, покрытыми лишайником. Цветок закачался на ветру, такой же хрупкий и вечный, как память.
— Я пришёл не покорять, Серёг, — сказал Пётр, выпрямляясь. — И не чтобы искать её здесь. Она везде, где я помню её смех. Я пришёл… чтобы чувствовать. Чувствовать то, что чувствовала она. Свободу. Простор. И жизнь. Огромную, бьющую через край жизнь, которой больше не страшно.
Он обернулся к другу. На его лице не было ни страдания, ни экстаза. Было спокойное, взрослое понимание. И в глазах — тот самый свет, который когда-то зажигала в них Аня. Теперь он горел внутри него самого.
Петушок в стеклянном море научил его главному: память — это не склеп, где хранятся мёртвые вещи. Это живой аквариум души. И ты сам решаешь, чем его наполнить — ядом отчаяния или светом благодарности за те мгновения, что были подарены. И когда выбираешь свет, даже самое маленькое, хрупкое существо в этом стеклянном мире может преобразиться, указать путь и оставить после себя не пустоту, а веточку эдельвейса — знак того, что любовь сильнее смерти, потому что она живёт не в прошлом, а в том, как ты несешь её в своём сердце вперёд, к новым вершинам, пусть даже они будут только в твоей душе.