Я набрала его номер в тридцать седьмой раз за этот месяц. Гудки шли долго, один за другим, и каждый из них отдавался у меня в груди тупой болью. Потом – тишина. Даже автоответчик не включился.
Денис не брал трубку уже четыре недели. Мой сын, которого я родила тридцать лет назад, которого кормила грудью до года, которого провожала в армию и встречала на вокзале с пирогами – этот самый сын перестал отвечать на мои звонки. И я никак не могла понять – почему.
Я положила телефон на стол и посмотрела в окно. Октябрь выдался холодным, не по-осеннему злым. Листья с тополя во дворе уже облетели, и голые ветки царапали серое небо, будто пытались дотянуться до чего-то недосягаемого. Раньше в такую погоду Денис обязательно звонил сам: «Мам, ты там не мёрзнешь? Батареи дали? Может, обогреватель привезти?»
Раньше. До свадьбы.
Это слово – «раньше» – преследовало меня последние месяцы. Раньше он звонил каждый день. Раньше приезжал три раза в неделю. Раньше мы могли говорить часами о всякой ерунде – о погоде, о работе, о том, что соседский кот опять орёт по ночам. А теперь – тишина. Гудки в пустоту. И это страшное ощущение, что мой сын куда-то исчез, хотя я точно знаю, где он живёт.
Я отошла от окна и села на диван. В квартире было тихо – так тихо, что я слышала, как тикают часы на кухне. Старые настенные часы с кукушкой, которая давно уже не выскакивает. Павел их купил ещё в девяностом, когда мы только въехали в эту квартиру. Он любил говорить: «Зина, пока часы идут – жизнь продолжается».
Павла не стало пять лет назад. Инфаркт, прямо на работе. Денису тогда было двадцать пять, он только-только начал заниматься отцовским автосервисом. Я думала – сломается. Но он выдержал. Взял на себя бизнес, квартиру отца, все долги. И ещё находил время заезжать ко мне три раза в неделю.
А потом появилась она.
В дверь позвонили.
Я вздрогнула – не ждала ведь никого. Поднялась с дивана, прошла в прихожую. В глазок было видно знакомое лицо – Людмила, соседка из тридцать второй квартиры. Мы с ней дружили уже лет двадцать, ещё когда наши дети ходили в один детский сад.
Я тут же открыла дверь.
– Зин, ты дома? – Людмила стояла на пороге в своём вечном синем халате. В руках – банка с чем-то тёмным. – Я тебе варенье принесла. Сливовое. Вчера варила, вспомнила, что ты очень любишь.
– Спасибо, Люд. Заходи.
Она вошла, сунула мне банку и тут же прошла на кухню, будто к себе домой. Мы с ней так давно соседствовали, что церемонии уже закончились.
– Чайник ставь, – скомандовала она, усаживаясь за стол. – И рассказывай, чего смурная такая. Опять Дениска не звонит?
Я молча включила чайник. Людмила знала всё. Я ей рассказывала – и про свадьбу, и про то, как сын стал отдаляться. Она слушала, качала головой и говорила: «Это всё жена его. Я таких видала. Она его от тебя отрезает».
Я не хотела верить. Но с каждым днём верилось всё больше.
– Месяц уже, – сказала я, доставая чашки. – Ни одного звонка. Ни одного ответа.
– Ты ему пишешь?
– Пишу. «Прочитано» – и тишина.
Людмила покачала головой. Она была женщиной очень прямой, иногда даже слишком. Говорила что думала, не заворачивала в красивые слова.
– Зин, я тебе уже сто раз говорила. Поезжай к нему. Без звонка. Посмотри своими глазами, что там на самом деле происходит.
– А если он не хочет меня видеть?
– А если хочет, но не может? – Людмила посмотрела на меня в упор. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и взгляд – острый. – Ты же его мать. Ты ведь чувствуешь – что-то не так. Вот и проверь.
Чайник щёлкнул. Я разлила кипяток по чашкам. Руки слегка дрожали.
– Я боюсь, – призналась я. – Очень боюсь того, что увижу.
– А не ехать – не боишься? Сидеть тут и гадать – лучше?
Я не ответила. Потому что она была права. Сидеть и гадать – это ведь медленная пытка.
– У меня яблоки есть, – сказала я вдруг. – С дачи привезла. Антоновка. Денис их очень любит.
Людмила тут же кивнула.
– Вот и повод. Отвези ему яблоки. Посмотри, что к чему.
Когда она ушла, я ещё долго сидела на кухне. Смотрела на банку со сливовым вареньем. Думала.
А потом всё-таки встала и пошла в комнату, где стояла холщовая сумка с яблоками.
***
Регину он привёл ко мне четыре года назад. Я помню этот день до мелочей – был май, черёмуха цвела. Денис позвонил утром: «Мам, я вечером заеду. Не один».
Я сразу поняла – девушка. У него были отношения и раньше, но он никогда никого не приводил ко мне домой. Значит, эта – особенная.
Я готовилась весь день. Убралась, наготовила еды, даже платье надела – то самое, синее в белый горошек, которое Павел очень любил.
Они приехали к семи. Денис – сияющий, счастливый. И она.
Регина.
Красивая, ухоженная, с дипломом психолога. Волосы тёмные, гладкие. Одета со вкусом. Говорила правильные слова, улыбалась правильной улыбкой. И всё вроде бы было хорошо.
Но что-то в ней меня царапнуло с первой же минуты.
Губы. Вот что. Тонкие, чуть приподнятые в уголках – даже когда она молчала. Будто приклеенная полуулыбка, которая никогда не сходила с лица. Я тогда подумала: может, профессиональная деформация? Психологи ведь должны излучать спокойствие.
Но глаза не улыбались. Никогда. Они смотрели на меня внимательно, оценивающе.
– Мама, Регина – особенная, – сказал Денис, когда она вышла. – Она меня понимает. Как никто.
Я только кивнула. Что я могла сказать? Сын влюбился. Ему уже скоро тридцать. Не мне выбирать ему жену.
Но где-то внутри шевельнулось беспокойство. Маленькое, как росток. Я его проигнорировала.
Зря.
Свадьбу сыграли в феврале. Скромную, человек на сорок. Я сидела за столом и смотрела, как мой сын надевает кольцо на палец этой женщины. Правая рука, как положено. Всё честь по чести.
А через месяц всё изменилось.
Сначала он стал звонить реже. Вместо каждого дня – через день. Потом – только раз в неделю. Я говорила себе: молодая семья, им нужно время вдвоём. Это нормально.
В июне он пропустил мой день рождения. Позвонил на следующий день, извинился – сказал, что замотался. Голос был очень странный, будто говорил по бумажке.
В июле я сама приехала к ним. Регина открыла дверь, и я тут же увидела, как её лицо на секунду изменилось. Что-то мелькнуло в глазах – раздражение? – но тут же исчезло.
Мы сидели на кухне и пили чай. И тогда я заметила – фотографию убрали. Нашу с Павлом свадебную фотографию из коридора. Чёрно-белую, в простой рамке. На её месте висела абстрактная картина.
Я ничего не сказала. Наверное, перевесили куда-то.
Но осадок остался.
В августе звонки стали совсем редкими. А в сентябре прекратились совсем.
Тридцать семь звонков без ответа.
***
Я пошла в ванную – умыться перед поездкой. В зеркале на меня смотрела женщина под шестьдесят. Волосы блёклые, с широкими полосами белого у корней. Лицо осунулось. Плечи скруглены вперёд, будто несу невидимый груз.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы с утолщёнными суставами – от работы. Кожа на костяшках сухая, в мелких трещинках – от дачи. Руки рабочего человека. Руки матери.
Этими руками я его качала. Кормила. Обнимала. Гладила по голове, когда болел.
И теперь эти руки тянутся к телефону тридцать семь раз – и натыкаются на пустоту.
Умылась. Причесалась. Надела чистую блузку.
На кухне стояла холщовая сумка с яблоками – антоновка с дачи. Жёлто-зелёные, крепкие. Павел их очень любил, варил повидло. А Денис таскал прямо с дерева, ещё недозрелые.
«Мам, только антоновку не раздавай, мне оставь!» – кричал он каждую осень.
Я взяла сумку.
Хватит ждать.
Маршрутка тащилась по пробкам целый час. Я сидела у окна и смотрела на город. Серые дома, серое небо, серые люди. Октябрь высасывал из мира все краски.
Рядом сидела молодая женщина с мальчиком лет пяти. Он вертелся, задавал вопросы: «Мам, а мы скоро уже? А там будет мороженое?»
Мать терпеливо отвечала, гладила его по голове. И я вспомнила, как возила Дениса в этих же маршрутках. Как он так же вертелся. Как я так же гладила его по голове.
Куда это всё делось?
Вышла на своей остановке. Дом Павла – теперь дом Дениса – пятиэтажка в глубине квартала. Кирпичная, советской постройки. Мы получили здесь квартиру в восемьдесят пятом, ещё до рождения Дениса.
Остановилась у подъезда. Сердце билось очень часто, руки дрожали. Глупо ведь. Что я, к чужим иду? К сыну еду, с яблоками.
Но я знала – что-то страшное там есть. Что-то, что объяснит эту тишину.
Вошла в подъезд. Поднялась на третий этаж. Остановилась перед дверью. Дерматин, глазок, табличка «Кузнецовы». И под ней – «Р.В. Кузнецова».
Регина Викторовна.
Позвонила.
Шаги. Щёлкнул замок. Дверь открылась.
– Зинаида Павловна? – Регина стояла в проёме, губы приподняты в застывшей полуулыбке. – Вы без звонка?
– Я звонила. Месяц звонила. Денис не отвечает.
– Он очень занят. – Она посторонилась, пропуская меня. Движения плавные, выверенные. – Работа, знаете. Сезон.
Какой сезон в октябре? – подумала я. Но промолчала.
Вошла. В квартире пахло чужим – лавандой и чем-то приторным. Раньше здесь пахло машинным маслом от Пашиной одежды и яблочным повидлом. Теперь – только лаванда.
– Денис дома?
– В комнате. Позову.
Она ушла, а я огляделась.
И сразу увидела.
Стена в коридоре. Фотографии не было. Чёрно-белой, в простой рамке. Мы с Павлом, день свадьбы. Он в форме, я в платье, которое шила сама.
На её месте – абстрактная картина. Цветные пятна на белом фоне.
У меня перехватило дыхание.
– Мама?
Обернулась. В дверях стоял Денис.
Мой сын.
Но он смотрел на меня так, будто видел чужую.
***
Первое, что я заметила – его глаза. Раньше живые, тёплые. Сейчас – пустые. Нет, не совсем. Там было что-то, в глубине. Но запертое, спрятанное.
– Денис... – Я шагнула к нему. – Сынок, что происходит? Почему ты не отвечаешь на звонки?
Он не шевельнулся. Стоял, руки в карманах. Лицо равнодушное. И голос изменился – низкий, но с металлическим оттенком. Раньше он говорил мягче.
– Я занят, мама. Работы много.
– Месяц? Ни на один звонок за целый месяц?
Он только пожал плечами.
– Бывает.
Регина появилась за его спиной. Положила руку ему на плечо.
– Зинаида Павловна, может, чаю?
Я смотрела на сына. Он не смотрел на меня. Взгляд скользил по стене, по вешалке – но не задерживался на моём лице.
– Я привезла яблоки, – сказала тихо. – Антоновку. Твои любимые.
Протянула сумку.
Денис даже не посмотрел. Но Регина тут же перехватила.
– Ой, спасибо, но... – Она поморщилась. – У Дениса аллергия на яблоки. Вы разве не знали?
Я остолбенела.
Аллергия? У Дениса?
Который съедал по полведра яблок каждую осень? Который воровал их с дерева ещё недозрелыми? Который просил: «Мам, антоновку мне оставь»?
– Какая аллергия? – Голос дрогнул. – Денис, о чём она говорит?
Он не ответил. Просто стоял.
– Недавно выяснилось, – сказала Регина вместо него. Голос ровный, профессиональный. – Сдал анализы. Бывает во взрослом возрасте. Вы же не медик, вам сложно понять.
Я смотрела на сына. Ждала, что возразит. Скажет: «Мам, ерунда, давай яблоки».
Он молчал.
И смотрел сквозь меня.
На кухне всё уже изменилось. Новые шторы – белые, минималистичные. Новая посуда – серо-бежевая. Никаких следов Павла. Никаких фотографий.
Раньше на подоконнике стоял кактус, который он вырастил из семечка. Двадцать лет рос. Кактуса больше не было.
Даже магнитов на холодильнике не осталось. Раньше весь холодильник ими облеплен. Из каждой поездки привозили. Анапа, Сочи, Питер. Денис с шести лет собирал эту коллекцию.
Теперь – только чистая белая поверхность.
– Вы сделали ремонт? – спросила я.
– Обновили, – ответила Регина. Она села рядом с Денисом, сложила руки на столе. – Квартира была очень устаревшая. Много лишнего. Нужно пространство. Для новой жизни – новое пространство. Без старых якорей.
Старые якоря. Она так назвала фотографию Павла. Кактус. Магниты.
– А куда делась фотография из коридора? Наша с Павлом.
Регина чуть наклонила голову. Полуулыбка стала шире.
– Убрали в шкаф. Не вписывалась в интерьер.
Я посмотрела на сына.
– Денис. Тебе разве не хочется её достать?
Он не ответил. Смотрел в стол.
– Ему сейчас тяжело, – сказала Регина. – Очень много стресса. Воспоминания об отце вызывают эмоции. Мы решили пока убрать.
Мы решили. Она говорила «мы», но я слышала только «я».
– Денис, – сказала я. – Я ведь с тобой говорю. Не с ней.
Он поднял глаза. И я увидела – там, в глубине, что-то дрогнуло. На секунду показалось, что сейчас скажет что-то важное.
Но Регина тут же положила руку ему на запястье. Легко, почти незаметно. И он опустил взгляд.
– Мама. Зачем ты приехала?
– Волновалась. Ты не звонишь, не отвечаешь. Думала, случилось что-то.
– Ничего не случилось. Просто занят.
– Занят? – Внутри поднялось что-то горячее. – Денис, я тебя родила. Вырастила. Когда отец умер – была рядом. Каждый день. И теперь ты говоришь – занят? Месяц? Целый месяц не мог ответить на звонок?
Он открыл рот, но Регина его опередила.
– Зинаида Павловна, я понимаю, вам непросто. Вы привыкли, что Денис всегда рядом. Но он теперь взрослый. У него своя семья.
Пауза. Посмотрела мне в глаза.
– Новая семья.
Это прозвучало как удар. Новая семья. Будто старая – то есть я – больше не существует.
– Денис, это правда? Ты на самом деле так думаешь?
Он не поднял глаз.
– Мама, Регина права. У меня теперь своя жизнь. Мне нужно... пространство.
Опять это слово.
– Пространство? Я твоя мать! Разве мать мешает жить?
– Иногда – да, – тихо сказал он. – Иногда родители не понимают, что дети вырастают. Что нужна дистанция.
Я замерла.
Эти слова были не его. Не так он говорил. Не так думал. Мой Денис никогда бы такого не сказал.
Это были её слова.
– Зинаида Павловна, – Регина поднялась, – может, вам всё-таки лучше уйти? Дениса вы расстроили. Он потом плохо спит. Я же психолог, вижу, как это на него влияет.
Я тоже встала. Ноги подрагивали.
– Денис. Посмотри на меня.
Он поднял глаза. Только на секунду.
И я увидела.
В глубине – что-то. Не пустота. Что-то запертое. Будто хотел сказать мне что-то, но не мог. Будто кто-то держал его за горло.
– Мама, – сказал он. – Пожалуйста. Уходи.
***
Вышла в коридор. Надела ботинки – руки тряслись, шнурки не слушались. Яблоки остались на столе.
– Яблоки... – начала я.
– Выбросим, – отрезала Регина. – Аллергия. Я же уже сказала.
Она стояла в дверях и смотрела. Полуулыбка. Но теперь в ней было что-то новое – жалость? Снисхождение?
– Зинаида Павловна, – сказала мягко. – Не принимайте близко к сердцу. У него теперь своя семья. Нужно уважать границы.
Мой взгляд упал на тумбочку в прихожей. Там лежали ключи Дениса – я тут же узнала брелок. Маленький синий дельфин, пластиковый, облезлый. Он купил его на море, когда ему было только семь. И никогда не выбрасывал.
Значит, не всё ещё потеряно. Дельфин на месте. Он помнит.
Рядом с ключами – записка аккуратным почерком: «Созвонись с юристом по поводу...»
Юристом?
Регина перехватила мой взгляд. Быстро подошла, сгребла записку.
– Это рабочее. Не ваше дело.
Я открыла дверь. Вышла.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
На площадке прислонилась к стене. Ноги не держали.
Кто этот человек, который сидел на кухне и говорил «уходи»? Это ведь не мой Денис. Не мой мальчик, который звонил каждый день. Не тот, кто приезжал чинить краны. Не тот, кто обнимал меня на похоронах отца и шептал: «Мам, я рядом. Всегда».
Это был кто-то другой.
Или тот же – но под каким-то наркозом. Под заклятием. Он там был – я видела. В глубине глаз. Но не мог пробиться наружу.
Она его заперла.
Не помню, как добралась домой.
Сидела в маршрутке, смотрела в окно и не видела ничего. Только его лицо. И его слова. «Уходи».
Дома легла на диван. Долго лежала, глядя в потолок. Трещина в углу – ещё с девяностых. Павел всё собирался заделать, да так и не успел.
Думала о нём. О нас. Как растили Дениса. Как он первый раз пошёл. Первый раз сказал «мама». Как плакал, когда упал с велосипеда. Как радовался, поступив в техникум. Как обнимал на выпускном.
Как обнимал на похоронах отца. «Мам, я рядом. Всегда».
И как смотрел сегодня.
Сквозь меня.
Слёзы потекли сами. Горячие, солёные. Я плакала беззвучно. Просто лежала и плакала.
За окном стемнело. Октябрьский вечер наползал на город.
Телефон пискнул.
Не сразу потянулась. Думала – наверное, реклама. Но всё-таки взяла.
Сообщение от незнакомого номера.
Открыла.
Прочитала.
«Здравствуйте. Меня зовут Катя. Я видела ваш пост в группе "Материнское сердце". Вы писали про сына, который изменился после свадьбы. Я знаю, что она с вами делает. Со мной она сделала то же самое. Нам надо встретиться».
Перечитала дважды. Трижды.
Какой пост? Вспомнила. Неделю назад, в отчаянии, написала в группе для матерей. Анонимно. Просто выплеснула боль:
«Мой сын после свадьбы стал чужим. Не звонит, не приезжает. Его жена улыбается и говорит, что ему нужно пространство. Я не знаю, что делать».
Никто тогда не ответил. Решила – никому нет дела.
Но кто-то всё-таки увидел.
«Я знаю, что она с вами делает».
Она.
Регина?
Пальцы дрожали, когда набирала ответ.
«Кто вы? Откуда знаете мою ситуацию?»
Ответ пришёл через минуту.
«Я была девушкой вашего сына. Шесть лет назад. А Регина была моей подругой. Моей лучшей подругой. И она отняла у меня Дениса. Тем же способом, каким сейчас отнимает его у вас».
Уронила телефон на диван.
Сердце колотилось. Мысли путались.
Подруга? Бывшая девушка? Шесть лет назад?
Я ведь помнила – у Дениса была девушка до Регины. Рыжеволосая. Катя. Он привозил её ко мне раз или два. Милая, смущалась, краснела.
Потом расстались. Денис не объяснял. «Не сложилось». Это было, наверное, перед смертью Павла или сразу после – всё смешалось тогда.
И теперь эта Катя пишет. Говорит – Регина была её подругой. Отняла Дениса.
Что это значит – «отняла»?
За окном совсем стемнело. Часы на кухне тикали. Пока часы идут – жизнь продолжается.
Подняла телефон.
Написала: «Когда и где?»
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.