В те времена, когда земля ещё не знала, что такое «утро», а ночь была не временем суток, а единственным состоянием мира, родилась девочка, которую никто не называл по имени. Её называли просто «та, что не плачет».
Мать её умерла в тот же час, когда девочка открыла глаза — не от родов, а от ужаса. Потому что ребёнок не закричал. Он смотрел. Смотрел так, будто уже знал всё, что будет дальше, и ему было всё равно.
Её отдали старухам-повитухам, но те через три луны сбежали из селения, оставив только одну записку, написанную дрожащей рукой на внутренней стороне бересты:
«Она не наша. Она уже была».
Девочку назвали Морга — от слова «моргать» не умела. Глаза её никогда не закрывались полностью, даже во сне. Люди говорили, что она видит сны наяву и помнит сны мёртвых.
Шли годы.
Деревья вокруг её хижины стали расти наоборот — кронами вниз, корнями в небо.
Рыбы в реке плыли хвостом вперёд.
А те, кто слишком долго смотрел ей в лицо, начинали помнить свою будущую смерть так ясно, будто уже прожили её.
Когда ей исполнилось тридцать три зимы (ровно столько, сколько потом будет у другого, более известного, но гораздо менее опасного существа), к ней пришёл первый бог.
Это был не главный. Это был маленький, голодный, недавно народившийся бог забытых имён.
Он попросил:
«Дай мне имя. Любое. Я устал быть никем».
Морга посмотрела на него долгим, немигающим взглядом и сказала:
«Ты будешь называться Язва».
Бог заплакал чёрными слезами и стал могущественным.
С тех пор все маленькие боги, которым не хватало силы, стали приходить к ней за именем.
Она никогда не отказывала.
Но имена, которые она давала, всегда были проклятиями, просто очень древними и красиво звучащими.
Потом пришёл старший бог — тот, у которого уже было слишком много имён.
Он не просил. Он потребовал:
«Отдай мне свою память. В ней слишком много будущего. Оно мне мешает».
Морга впервые за всю жизнь моргнула.
Один-единственный раз.
И в этот миг весь мир на мгновение перестал существовать.
Когда он появился снова — всё было по-другому.
Не сильно.
На один волосок сдвинуто.
Но этого хватило.
Бог исчез.
Не умер.
Просто стал невозможным.
Как будто кто-то стёр черновик, в котором он был нарисован.
С тех пор говорят, что Морга не ведьма и не богиня.
Она — место, где боги могут перестать быть.
Она до сих пор живёт там, где река течёт вспять,
где деревья растут корнями к звёздам,
и где иногда, очень редко, в самую глухую полночь
можно услышать, как кто-то не мигая смотрит на тебя
изнутри твоих собственных закрытых век.
И если ты услышишь шёпот:
«Назови мне своё настоящее имя…»
Беги.
Потому что она уже знает ответ.
Она просто хочет посмотреть,
солжёшь ты ей
или нет.
Морга и последний, кто не спросил
Когда мир был ещё молодым и неуклюжим, как жеребёнок, который только учится не падать на ровном месте, Морга уже сидела на том же самом камне.
Камень этот не был обычным. Он помнил прикосновение первой молнии и первый крик первого человека, который понял, что умрёт. Камень был старше страха.
Люди тогда ещё не боялись её по-настоящему.
Они приходили просить мелочей:
чтобы корова не сдохла,
чтобы муж не бил,
чтобы ребёнок, которого носят под сердцем, оказался мальчиком.
Морга никогда не отказывала.
Просто иногда вместо коровы умирала соседская лошадь.
Иногда муж переставал бить потому, что утром его находили висящим на собственной пороге.
А ребёнок… ребёнок рождался мальчиком.
Только глаза у него были её.
Но однажды пришёл человек, который не просил ничего.
Он просто сел на землю напротив камня, спиной к ней, и молчал три дня и три ночи.
На четвёртое утро Морга заговорила первой — случай почти неслыханный.
«Ты пришёл умирать?»
«Нет, — ответил он. — Я пришёл посмотреть, как умирают те, кто уже мёртв».
Морга тогда сделала то, чего не делала никогда:
она встала с камня.
Камень вздрогнул.
Земля под ним тоже.
Даже река на миг остановилась, как будто кто-то сверху дёрнул за невидимую нитку.
«Ты знаешь, кто я?» — спросила она.
«Знаю, — сказал человек. — Ты та, что помнит, как выглядело ничто до того, как Бог решил, что ему скучно одному».
Морга подошла ближе.
Впервые за тысячу лет кто-то не отвёл взгляд.
Впервые кто-то смотрел на неё не снизу вверх и не с ужасом, а просто… смотрел.
Как смотрят на старую знакомую реку, которую давно не видел.
«Назови мне своё имя», — сказала она привычно.
Человек улыбнулся уголком рта.
«У меня их было много. Сейчас нет ни одного. Я их все раздал».
«Тогда кто ты?»
«Тот, кто пришёл сказать тебе спасибо».
Морга замерла.
Слово «спасибо» в её присутствии звучало как богохульство.
Оно было слишком маленьким, слишком человеческим, слишком живым.
«За что?» — спросила она, и в голосе её впервые за вечность прозвучало что-то похожее на растерянность.
«За то, что ты не дала мне стать кем-то другим.
Я мог бы стать героем, жрецом, царём, палачом…
Но каждый раз, когда я почти становился, ты моргала —
и я вспоминал, что это всё не моё.
Что я просто прохожий между двумя ничто.
И что это… достаточно».
Он встал.
Поклонился ей — не как богине, не как ведьме, а как старой знакомой, с которой когда-то вместе смотрели на одно и то же небо.
«Я ухожу.
Больше не буду возвращаться.
Но я хотел, чтобы ты хоть раз услышала, что кто-то не боится тебя и не хочет от тебя ничего.
Просто спасибо».
Он ушёл.
И больше никто его не видел.
Ни живые, ни мёртвые.
А Морга…
Морга осталась сидеть на камне.
Только теперь она иногда моргает.
Очень медленно.
Как будто пробует на вкус это странное, невозможное слово — «спасибо».
И каждый раз, когда она моргает,
где-то в мире на одно мгновение становится чуть меньше страха.
Совсем чуть-чуть.
На один вздох.
Но этого хватает.
Ведьма
Она не входит — воздух сам расступается,
как старое платье, что слишком долго ждало.
В её зрачках тонет последняя лампа ночи,
а в горле — осколок чужого рассвета.
Её шаги не отпечатываются — они
вычитаются из тишины, оставляя минус-звук,
отрицательное эхо, которого боятся даже зеркала.
Волосы её — это чёрная вода,
в которую никто не решался бросить камень дважды.
Когда она смеётся — вороны на тысячу вёрст
забывают, как правильно падать мёртвыми.
Она любит так, как умирают созвездия:
медленно, великолепно, без права на прощание.
А ненавидит — как молния ненавидит дуб:
коротко, окончательно, с наслаждением свидетеля.
Её поцелуй — это место преступления,
где время признаётся в том, что оно лжёт.
После него остаётся вкус мокрого железа
и ощущение, что кто-то только что переписал твоё имя
на языке, которого ещё не изобрели.
Она не принадлежит.
Её можно украсть лишь на мгновение —
как крадут дыхание у спящего дракона,
и то — ценой собственной тени.
Ведьма — это когда Бог
в приступе внезапной астмы
выдохнул слишком сильно
и не смог вдохнуть обратно.
Она не выбирает слабых —
она их просто не замечает,
как не замечают воздуха те, кто им дышит.
Её уважение — редчайшая валюта вселенной:
за него платят кровью богов,
собственной вечностью
и тем последним «я люблю тебя»,
которое человек так и не произнёс вслух.
Она танцует только с теми,
кто способен станцевать её смерть —
и выжить в этом танце
хотя бы на один лишний вдох.
В её объятиях тонут корабли,
не успевшие понять, что океан
тоже может быть влюблён.
Она — единственное существо,
которое может сказать «прощай»
так, что это звучит как самое красивое
«останься»,
которое ты когда-либо слышал.
И всё же…
самое страшное в ведьме —
не её сила,
не её холод,
не её внезапные крылья из вороньего пепла.
Самое страшное —
это то мгновение,
когда она вдруг смотрит на тебя
по-человечески нежно
и ты понимаешь:
она могла бы остаться.
Могла бы.
Но не станет.