Елена сидела в уютной гостиной, ее пальцы судорожно сжимали теплую чашку, словно ища опору в обжигающем жаре.
Напротив, словно изваяние из мрамора, источающее ледяное недовольство, восседала Наталья Ивановна.
Рядом, съежившись в комочек, примостилась Василиса – сводная сестра Елены, стараясь слиться с тенью.
Взгляд ее беспокойно метался между матерью и сестрой, словно птица, попавшая в клетку. Она замерла в ожидании неминуемой грозы.
Наталья Ивановна непроизвольно откашлялась, и ее голос, привыкший к беспрекословному подчинению, словно хлыст, полоснул по звенящей тишине.
– Лена, мы тут с Василисой обсудили… Давно пора решить вопрос с квартирой. Твой отец… – она замолчала, словно высекая каждое слово из камня, – поступил опрометчиво, подарив ее тебе. Не подумал о последствиях, о справедливости.
Елена почувствовала, как внутри все заледенело. Взгляд, полный боли и удивления, застыл на лице матери.
– О какой справедливости, мама? – тихо, но отчетливо спросила Елена. – Папа подарил мне квартиру. Юридически, морально – она моя. Дарственная оформлена.
– Морально? – Наталья Ивановна надменно вскинула бровь. – Морально – это подумать о сестре! У тебя – две квартиры! Эта, отцовская, тебе вообще ни к чему! Ты прекрасно можешь жить и в своей.
– У меня нет двух квартир, мама, – поправила ее Елена, чувствуя, как в груди разгорается пламя. – У меня есть моя квартира, которую я купила сама, выплачивая ипотеку, и есть папин подарок. И он мне тоже нужен, я планирую сдавать его и покрывать часть ипотечных платежей. Это мое право.
Двадцатитрехлетняя Василиса робко вплела свой голос в разговор, избегая взгляда сестры:
– Леночка, я не прошу… просто мама считает… Мне, действительно, очень тяжело…
Наталья Ивановна, бросив мимолетный взгляд на дочь, мгновенно оживилась, подхватив ее слова.
– Видишь? Она даже просить стесняется! А ты уперлась, как баран. Это же семья, Елена! Неужели ты такая эгоистка? Твой отец… – голос Натальи Ивановны вдруг затвердел, словно сталь, – всегда выделял тебя. Незаслуженно обижал Василису. Эта квартира – словно запоздалый подарок в ее сторону. Исправь его ошибку. Просто оформи дарственную на Василису. Или хотя бы продай ей квартиру за символическую плату. У тебя ведь уже есть своя.
Елена поднялась. В руках появилась легкая дрожь, но голос оставался твердым и уверенным:
– Папа не совершал ошибок, когда дарил мне квартиру. Он сделал это осознанно. Он любил меня и хотел обеспечить. Василиса – его падчерица, у них не было близких отношений, и это не моя вина. Я не обязана расплачиваться за их отношения или за твое навязанное чувство несправедливости, мама.
– Как ты можешь! – воскликнула Наталья Ивановна, вскакивая с места. – Ты ставишь мертвого отца выше живой сестры? Да, потому что Василиса – неродная дочь, поэтому он себя так повел. Но он, ладно, а ты? Почему ты так жестока к своей сестре?
– Я ставлю справедливость выше шантажа, – холодно ответила Елена. – Я ставлю законный подарок отца выше ваших внезапных притязаний. Папа оставил квартиру мне, а не Василисе. Пусть ей подарит жилье ее отец. Где он? Ищите его и предъявляйте претензии о справедливости!
Она посмотрела на Василису. В глазах сводной сестры плескалась растерянность, смешанная со смутной надеждой, подогреваемой материнским напором.
– Несешь какую-то ерунду! - возмущенно выпалила Наталья Ивановна. – Где мы его будем искать, да и зачем? Он алименты не платил, а ты говоришь о какой-то квартире!
– Мама, это уже не мои проблемы! Василиса, – Елена обратилась к сводной сестре, – я тебе сочувствую, но решать твои жилищные проблемы за счет моего имущества – это перебор! Есть социальные программы, ипотека… Мама могла бы помочь тебе, если так переживает, но не отнимать же у меня то, что принадлежит мне по праву. Я не виновата в том, что тебе достался такой негодный отец…
Наталья Ивановна в ответ на слова младшей дочери презрительно фыркнула:
– Право… Какое право у эгоистки? Ты только позоришь память отца! Он бы сейчас точно изменил свое решение, зная, что ты и так обеспечена жильем!
– Память отца опозорит тот, кто пытается отменить его последнюю волю, – резко парировала Елена и направилась к двери. – Я ухожу. Разговор окончен. Квартиру отца я никому не отдам и прошу впредь этот вопрос больше не поднимать.
– Елена! – закричала ей вслед Наталья Ивановна. – Остановись! Ты еще пожалеешь! Мы не закончили разговор!
Но Елена уже вышла в сумрачный подъезд, плотно прикрыв за собой дверь.
Она чувствовала несправедливость, гнетущее давление и предательство, искусно замаскированные под семейной заботой.
Неделю в доме Елены висело гнетущее молчание. Телефон молчал подозрительно.
Елена знала свою мать – та никогда не отступала без боя. Тревожное ожидание было хуже открытой атаки. И предчувствие ее не обмануло.
В пятницу вечером, когда Елена возвращалась с работы, она увидела мать в подъезде.
Наталья Ивановна словно растворилась в полумраке ниши, устроившись на лавочке, словно поджидая. На лице – не привычная маска гнева, а усталая, скорбная тень.
– Лена, – голос матери звучал непривычно приглушенно и с надрывом. – Поговори со мной. Всего пять минут.
Елена вздохнула, предчувствуя подвох, но все же открыла дверь. Пропустив Наталью Ивановну вперед, она вошла в квартиру.
– Я не спала несколько ночей, – начала мать, избегая взгляда дочери. – Все думала… о папе. О том, что он сказал бы сейчас, – она вынула из сумки потрепанный конверт. – Знаешь, я нашла… кое-что. Его записку. Он писал ее, когда оформлял дарственную на тебя.
Елена насторожилась. Отец никогда не упоминал ни о каких записках. Наталья Ивановна протянула дочери листок.
Почерк действительно казался отцовским, неровным, каким стал после болезни.
"Леночка, дарю квартиру тебе. Знаю, ты ответственная, справишься. Но если… если вдруг у Василисы настанут совсем тяжелые времена, не бросай сестру. Помоги, чем сможешь. Семья – это главное."
Елена несколько раз перечитала текст. Сердце болезненно сжалось от знакомого отцовского почерка, но разум уже бил тревогу.
Формулировка была расплывчатой: "помоги, чем сможешь". Не "отдай квартиру". И почему мать "нашла" это только сейчас?
– Видишь? – Наталья Ивановна приблизилась. – Он же просил! Он хотел, чтобы ты позаботилась о Василисе! "Семья – главное". Разве это не прямое указание? Просто он не успел все оформить как следует, торопился… Дай Василисе квартиру – исполни его последнюю волю. По-человечески! Он это и имел в виду!
Елена осторожно положила листок на стол, словно отстраняясь от чего-то опасного.
– Мама, – спокойно сказала она. – Если бы папа хотел отдать квартиру Василисе, он бы так и сделал. Он был в здравом уме, дарственная оформлена юристами. Эта записка… Она ничего не меняет. "Помоги, чем сможешь" – это не "подари квартиру". Я и так готова помогать Василисе советом, поддержкой, поиском работы, деньгами по мере возможности, но не квартирой.
Наталья Ивановна замерла. Слезы мгновенно высохли, уступая место знакомой ярости.
– Ты… Ты вообще бесчувственная! – выкрикнула она. – Ты отца предаешь! Он же прямо написал! Ты закон нарушаешь! Я… Я в суд подам! Оспорю дарственную! Докажу, что он был не в себе!
Елена вдруг почувствовала странное облегчение. Маска была сорвана. Материнский спектакль не удался.
– Подавай, мама, – Елена горько и устало улыбнулась. – Собирай бумаги, ищи адвокатов. Дарственная зарегистрирована, папа прошел все необходимые освидетельствования. Его воля четко выражена в документе, имеющем юридическую силу. Эта записка – просто слова. Судья посмотрит на факты. И факты – на моей стороне. Ты проиграешь. И потратишь кучу денег и сил впустую, – она подошла к двери и распахнула ее. – Теперь все. Пожалуйста, уходи и передай Василисе: если она хочет поговорить со мной сама, без твоих подсказок и записок, мой телефон всегда включен. Но разговор будет только о той помощи, которую я действительно могу оказать, а не о квартире.
Наталья Ивановна, багровая от гнева, сверлила дочь взглядом. Ее план с трогательной "последней волей" рухнул с треском. Глаза метали молнии.
– Ты пожалеешь об этом, Елена, – прошипела она, схватив свою сумку. – Кровь – не водица. Одна останешься! И квартиру эту… проклянешь!
– Я уже и так почти одна, мама, – тихо ответила Елена, глядя, как мать выходит в подъезд. – С того момента, как ты решила, что твоя "справедливость" важнее моего права и папиной воли.
Наталья Ивановна выскочила за дверь, с силой захлопнув ее за собой.
Елена подошла к столу и взяла в руки сомнительную записку.
Бумага была слишком новой для "найденной" спустя годы записки. И чернила… Отец всегда пользовался синими. Здесь же были — черные.
Обман был грубым, но от этого не менее болезненным. Она аккуратно разорвала листок на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.
Затем Елена подошла к окну. Внизу, в свете фонаря, маячила знакомая фигура Натальи Ивановны. Она яростно что-то выговаривала в телефон.
Вероятно, звонила Василисе, рассказывая о провале и о бессердечной сестре.
Елена отвернулась, понимая, что мать не сдастся, но и она отступать не собиралась.