— А вот и мы! — Ларисин голос разрезал уютную тишину нашей прихожей, как нож консервную банку. — С Новым годом, родня! Валерка, принимай гостей, мы ваши салаты спасать приехали, а то небось прокисли уже!
Я поморщилась, не отрываясь от чашки кофе. За окном серый январский полдень, на календаре — благословенное третье число. Вся страна спит, доедает оливье, а я только-только выдохнула после марафона у плиты 31-го, надеясь провести день в пижаме.
Но нет.
В прихожую ворвался холод с улицы, запах дешёвых резких духов (Лариса считает их винтажным шиком) и топот. Я вышла в коридор, затягивая пояс халата.
Лариса стояла в новой норковой шубе, явно купленной в кредит: ворс блестел, ценник, наверное, ещё не оторвали. Рядом переминался с ноги на ногу её муж Толик с пакетом «Жигулёвского», а двое их сыновей-погодков, восьми и девяти лет, уже пронеслись мимо нас в комнату к Артёму.
— Лариса, предупреждать надо, — холодно сказала я.
— Ой, Кать, ну что ты! Мы же свои! — золовка скинула шубу прямо на руки моему мужу Валере, который стоял растерянный, как пингвин. — У вас икра осталась? А то Толик так рыбки хочет, а у нас шаром покати, всё на подарки ушло.
Они прошли на кухню, как к себе домой. Лариса вела себя по-хозяйски: открыла холодильник, достала нарезку, которую я берегла на ужин, скомандовала Валере: «Брат, нарежь хлебушка, да потолще!».
Толик плюхнулся на мой стул, открыл пиво, и пена тут же потекла на скатерть.
— Ну, за встречу! — гаркнул он.
Я села напротив. Валера суетился, нарезая батон. Он у меня мягкий, слишком мягкий. Любит сестру, жалеет её («Ларке не везёт»), боится скандалов. Но меня он боится больше и правильно делает.
— Тяжко сейчас, Кать, — начала Лариса свою любимую песню, намазывая слой масла толщиной в палец.
— Бизнес не идёт, клиенты жадные, копейки считают. А жить-то хочется! Кстати, Катюш, там Артёмка в компьютере сидит. Пусть выйдет к гостям? Моим пацанам скучно, пусть мультики им включит. Или поиграет.
— Артём работает, — отрезала я. — У него заказ горит.
— Ой, да ладно! — отмахнулась Лариса, жуя. — Какая работа в 14 лет? В игрушки играет небось. Дети, идите к Тёме!
В этот момент из детской раздался грохот. Звук был страшный — глухой удар, скрежет падающей мебели и отвратительный хруст пластика.
— Что это? — Валера побледнел.
Мы вскочили.
Я влетела в детскую первой.
На полу валялись разноцветные осколки. Это была модель Bugatti Chiron из Lego Technic — три с половиной тысячи деталей, которую Артём собирал три месяца, выверяя каждую шестерёнку. Она была раздавлена чьей-то ногой.
Но хуже было другое.
Рядом, экраном вниз, лежал профессиональный графический планшет, который мы подарили сыну на день рождения месяц назад. Инструмент, на котором он рисовал логотипы на заказ.
Артём стоял у стола, бледный как полотно. Руки сжаты в кулаки, губы трясутся. Племянники жались к стене, испуганно глядя на содеянное.
— Мы просто посмотреть хотели! — заныл старший, Виталик. — Он сам упал! Мы не трогали!
Я подняла планшет, перевернула. Экран был покрыт паутиной трещин. Матрица потекла чёрной кляксой.
В комнату вплыла Лариса, всё ещё дожёвывая бутерброд.
— Ой, ну чего шум подняли? Подумаешь, игрушки уронили, дети же! Артём, ты чего такой злой? Тебе жалко для братиков? Они же маленькие!
Артём поднял глаза на мать, в них стояли слёзы обиды, которые он из последних сил сдерживал.
— Мам... У меня заказ горит, логотип сдавать завтра. Я... я не успею.
— Да купим мы тебе новый! — Лариса махнула рукой, крошки полетели на пол. — Кать, ну скажи ему! Ты ж обеспеченная, начальница! Чего из-за пластмассы трагедию устраивать? У тебя вон, ремонт какой, а у меня долги одни, нам бы кто помог!
Я смотрела на золовку: её жирные губы, крошки на подбородке и наглые глаза «девочки-беды», которой все должны.
Жалость к мужу, родственные чувства, правила приличия – всё это сгорело в одну секунду.
— Валера, уведи детей на кухню, — сказала я. Голос звучал спокойно, но муж вздрогнул. — А ты, Лариса, стой здесь.
Флешбэк: 30 декабря
Кабинет заведующей складом. Я закрываю годовой отчёт, мечтая о доме.
Звонок на мобильный.
Пётр Ильич, мой бывший начальник. Серьёзный мужик из 90-х, который теперь держит сеть автосервисов. Мы с ним в хороших отношениях, он уважает тех, кто умеет работать.
— Катерина, привет. Слушай, неудобно тебе говорить, но твоя золовка, Лариса, занимала у меня триста тысяч в октябре, под расписку. Срок возврата – вчера, трубки не берёт, в чёрные списки кинула.
Я похолодела.
— Пётр Ильич, я не знала...
— Я понимаю, уже собирался действовать официально: претензия, суд. Но вспомнил, что она твоя родня. Решил тебя предупредить или, может, ты за неё поручишься?
Я начала считать в уме.
Если всё пойдёт через суд, у моей свекрови будет третий инсульт. Валера, добрая душа, побежит брать кредит, чтобы «спасти сестру», и повесит этот долг на наш семейный бюджет. А у нас ипотека за квартиру сына и планы на машину.
— Пётр Ильич, давайте без конфликтов, я сейчас приеду и выкуплю её долг. Оформите переуступку прав на меня?
— На тебя? — удивился шеф. — Ну, хозяин-барин, оформим договор цессии.
Я достала из сейфа свою «подушку безопасности» – триста тысяч, отложенные на новую машину. Поехала, отдала деньги, забрала расписку и договор.
Тогда я думала: «Пусть лежит. После праздников поговорю с ней спокойно, заставлю платить по графику». Не хотела портить Новый год.
Я ошиблась.
Мы стояли посреди разгромленной детской, Лариса упёрла руки в бока.
— Лариса, планшет стоит сорок тысяч, Лего – пятнадцать. Ты сейчас переводишь мне пятьдесят пять тысяч рублей.
Лариса подавилась смешком.
— Ты серьёзно? Откуда у меня? Я ж говорю – кризис! И вообще, это случайно вышло! Не буду я ничего платить, скажи спасибо, что в гости пришли, повеселили!
Я кивнула.
— Денег, говоришь, нет? А Петру Ильичу ты долг вернула? Срок был тридцать первого декабря.
Лариса замерла, улыбка сползла с её лица, как старая штукатурка. Бутерброд выпал из рук на ковёр.
— Ты... ты откуда знаешь? — она начала заикаться. — Я... я с ним договорюсь, он подождёт!
— Не подождёт, — я подошла к столу Артёма, открыла ящик и достала синюю папку. — Он устал ждать и уступил твой долг.
Лариса побелела.
— Кому?! Коллекторам? Катя, у меня же дети! Валера!
— Не коллекторам, он уступил его мне.
Я развернула документ.
— Договор цессии, уступка прав требования, вот оригинал твоей расписки. Триста тысяч рублей плюс проценты за просрочку. Итого, с учётом разбитого планшета и Лего, твой долг на сегодня – триста шестьдесят тысяч рублей.
Лариса попятилась.
— Ты врёшь... Ты не могла...
— Могла и сделала.
На шум прибежал Валера.
— Кать, что происходит? Ларка плачет...
— Валера, сядь, — скомандовала я. Тон был такой, что он сел прямо на детский стул. — Лариса нам только что сообщила, что у неё нет денег возместить ущерб Артёму. Но у неё есть машина. «Солярис» под окном.
— Не дам! — взвизгнула Лариса. — Это машина для работы! Я на ней товар вожу!
— Тогда я иду законным путём, — сказала я ровно. — Иск уже готов: взыскание долга и ущерба. Плюс ходатайство об обеспечительных мерах – арест имущества. И машины, и того, что можно арестовать по закону.
Лариса кинулась к брату, хватая его за руки:
— Валера! Скажи ей! Ты же брат! Помоги мне, дай денег, я отдам! Валерка, ну сделай что-нибудь! Она же меня по миру пустит!
Валера замялся, полез в карман, избегая моего взгляда.
— Кать, ну может как-то решим... я возьму кредит?
Я ударила на опережение.
— А Валера тебе не поможет, потому что Валера уже в долгах.
Я повернулась к мужу.
— Валера, ты думал, я не знаю, что ты взял кредит год назад на двести тысяч и отдал их Ларисе? На «развитие бизнеса»? И что Лариса обещала платить, но перестала три месяца назад? И ты тянешь это из своей зарплаты, урезая нас, и говоришь мне, что премию не дали?
Валера опустил голову, уши у него стали пунцовыми.
Лариса замерла и поняла: её прикрытия больше нет. Её привычная «подпорка» рухнула.
— Пиши, — я положила перед золовкой лист бумаги и ручку. — «Я, такая-то, передаю автомобиль Hyundai Solaris, госномер такой-то, в залог в счёт обеспечения долга перед Екатериной...». Ключи и СТС — на стол. Машина постоит у меня в гараже, пока ты не вернёшь триста шестьдесят тысяч. Срок месяц, потом суд и реализация по закону.
— Катя, ты жестокая... — прошептала Лариса. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. — Ты родню не жалеешь...
— Я не жестокая. Я мать, у ребёнка которой вы сломали мечту и рабочий инструмент. И жена, у мужа которой вы вытягиваете деньги из семейного бюджета. Пиши.
Лариса схватила ручку. Руки у неё тряслись так, что она порвала бумагу, но написала. Ключи звякнули об стол.
Лариса с мужем и детьми вылетели из квартиры через пять минут. Они уходили пешком, ключи от машины лежали у меня в кармане. Толик попытался что-то буркнуть про «семейные разборки», но, увидев моё лицо, быстро замолчал.
На кухне повисла тишина. Слышно было только, как Артём в своей комнате пытается собрать уцелевшие детали Лего, шурша пластиком.
Валера сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним стояла недопитая чашка остывшего чая.
— Кать... Ты правда отдала Петру триста тысяч? Своих?
Я налила себе свежего кофе, была спокойна, как человек, который наконец перестал отступать.
— Правда, но знаешь, Валера... С Ларисы я получу больше. Машину она выкупит – перезаймёт у кого-нибудь, я её знаю. Она без колёс не может.
Я посмотрела на мужа тяжёлым взглядом.
— А ты, Валера, на год переходишь на финансовую «диету». Твоя зарплатная карта лежит у меня. Премия — на мой счёт. Будем восстанавливать моё доверие. И если я ещё раз узнаю, что ты дал ей хоть рубль, я подам на развод и раздел имущества. Ты меня понял?
— Понял, прости, я глупец.
Я сделала глоток кофе. Он был горьким, но вкусным.
— Салаты, кстати, так и не доели, — усмехнулась я, глядя на пустую тарелку, где раньше была икра. — Зато икру съели, ну ничего – это была самая дорогая икра в жизни Ларисы. Тридцать тысяч за бутерброд, неплохо зашли.
— Мам! — крикнул Артём из комнаты. — Я нашёл старый планшет! Он работает! Я успею сдать заказ!
Я улыбнулась.
— Молодец, сынок. А новый мы тебе купим с процентов тёти Ларисы.