На кухне пахло котлетами. На сковороде шипел жир, мясо прожаривалось, а кинза и чеснок давали резкий запах. Рядом стояла открытая бутылочка валерьянки — сладкий аптечный дух смешивался с едой и только сильнее давил на голову. В раковине лежала мокрая тряпка, от батареи тянуло пылью — и всё это вместе делало кухню не уютной, а тяжёлой.
Был вечер пятницы. В нормальных семьях в такое время решают, куда поехать в выходные. А у Ани дома опять собирались «поговорить». Обида тут не висела в воздухе — она сидела в людях. В коротких взглядах, в молчании, в словах, которые вроде обычные, но сказаны так, что хочется оправдываться. Здесь ужин начинался с котлет — и почти всегда заканчивался разбором.
За столом, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел Ваня. Перед ним дымилась чашка свежего чая, которую заботливо поставила Зинаида Николаевна. Свекровь, грузная женщина с высокой прической и вечно поджатыми губами, стояла за спиной сына и нежно массировала ему плечи.
— Бедный мой, — ворковала она, и голос её сочился патокой. — Как же ты уработался за неделю. Плечики каменные, совсем себя не бережешь. Офис этот твой — каторга, одни нервы.
Ваня, который всю неделю перекладывал бумажки и три вечера подряд просидел в «танках», жалобно угукнул и прикрыл глаза.
Зинаида Николаевна погладила сына по голове, словно он был пятилетним мальчиком, и тут же, не меняя положения тела, резко повернула голову к невестке. Взгляд её мгновенно остекленел.
— А ты, Анька, чего застыла? Мой посуду быстрее. И потише, у Ванечки мигрень начинается от твоего грохота. Ты же женщина, хранительница очага, а гремишь как грузчик в порту.
Аня замерла. Пена стекала по рукам.
— Зинаида Николаевна, я тоже только что пришла с работы. Может, Ваня хоть чашку за собой помоет?
Свекровь ахнула, прижав пухлую ладонь к груди.
— Ты слышишь, сынок? — взвизгнула она. — Слышишь, как она с матерью разговаривает? Я к ним со всей душой, пирожков напекла, а она… Ты мужика своего пожалеть не хочешь? Он добытчик! А бабья доля — уют создавать, а не права качать!
— Ань, ну правда, — вяло промямлил Ваня, не открывая глаз. — Мама устала, готовила. Тебе сложно, что ли? Не начинай.
Аня сжала губы так, что они побелели. «Добытчик» получал ровно столько же, сколько она, но его зарплата уходила на «обслуживание машины» (на которой Зинаида Николаевна ездила на дачу) и «инвестиции» (новые гаджеты). Коммуналку и продукты тянула Аня.
— Сложно, Ваня. «Сложно», —тихо сказала она.
— Не оговаривайся! — рявкнула свекровь, и её лицо пошло красными пятнами. — Ишь, королева нашлась! Мы к ней в квартиру ходим, помогаем, облагораживаем, а она нос воротит! Если бы не Ваня, ты бы тут мхом поросла! Мой посуду, кому сказала!
Это был первый скандал за вечер. Бытовой, привычный, как скрип старой двери. Аня молча отвернулась к раковине. Спорить было бесполезно — себе дороже.
Под ногами, путаясь в тапках свекрови, крутился рыжий кот Персик. Старый, с мутными глазами и артритными лапами, он был единственным существом, которое любило Аню безусловно. Персик достался ей от бабушки вместе с этой квартирой.
Зинаида Николаевна кота ненавидела.
— Пшел вон, плешивый! — она пнула кота. Персик жалобно мяукнул и попытался спрятаться под батарею.
— Не смейте его трогать! — Аня бросила губку, вода брызнула на пол. — Он старый и больной!
— Больной — значит, усыпить надо! — отрезала свекровь, уперев руки в бока. — Вонь от него одна и шерсть. Ванечке дышать нечем, у него, может, аллергия скрытая! Я давно говорила: вывезу его в лес, там ему природа поможет. Или сдохнет, или выживет — естественный отбор.
— Только попробуйте, — голос Ани задрожал. — Это мой кот. И квартира, кстати, тоже моя.
— Ой, попрекнула! — Зинаида Николаевна картинно закатила глаза. — Ваня, ты слышал? Квартирой она попрекает! Да если бы не мой Ваня, который тут гвозди забивает, ты бы в свинарнике жила! Жена должна быть покорной, а ты… Бесплодная пустоцветка, да еще и с характером!
Это был удар ниже пояса. Тема детей была больной, и свекровь знала, куда бить.
— Мам, ну не надо про детей, — лениво протянул Ваня, откусывая пирожок. — Хотя с котом ты права. Задолбал он орать по ночам.
— Выкинешь кота — я выкину тебя, — отчетливо произнесла Аня.
Зинаида Николаевна побагровела.
— Ты как с мужем разговариваешь, тварь?! — заорала она так, что зазвенели ложечки в серванте. — Да кому ты нужна, кроме него? Старая уже, тридцатник скоро! Ваня, скажи ей! Поставь бабу на место!
— Ань, извинись перед мамой, — буркнул Ваня. — Она добра желает. А кота правда надо… того. В приют сдать.
Аня вышла из кухни, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Она закрылась в спальне, прижав к себе дрожащего Персика, и разрыдалась.
Субботнее утро началось не с кофе, а с ревизии холодильника. Зинаида Николаевна, оставшаяся ночевать («поздно уже ехать, да и давление скачет»), хозяйничала на кухне Ани как у себя дома.
— Аня! — раздался командный крик. — Иди сюда!
Аня вошла на кухню. Свекровь держала в руках баночку дорогого лечебного паштета для Персика.
— Это что такое? — Зинаида Николаевна трясла банкой перед лицом невестки. — Четыреста рублей банка! Ты с ума сошла? У Вани куртка зимняя прохудилась, мы на кредит копим, а она кошака деликатесами кормит!
— Это лечебный корм, у него почки… — начала Аня.
— У Вани желудок! — перебила свекровь. — А ты ему сосиски дешевые покупаешь, а скотине — паштеты? Ты мужа меньше животного ценишь?
— Ваня взрослый мужчина, он может сам себе на куртку заработать! А Персик зависит от меня!
— Деньги на стол! — рявкнула свекровь, швырнув банку в мусорное ведро. — Сейчас же! Ване нужны новые ботинки, мы сейчас в магазин едем. Давай карту.
— Нет, — твердо сказала Аня.
— Что «нет»? — Ваня вошел на кухню, почесывая живот. — Ань, дай карту, правда. Мама нашла классные ботинки по скидке. Мне ходить не в чем.
— У тебя зарплата была три дня назад, Ваня. Где она?
— Ну… я долг отдал. И на аккаунт закинул немного. Ты же знаешь, мне расслабляться надо. А ты чего, жалеешь для мужа? Мы же семья! Общий бюджет!
— Твой бюджет — это твои игрушки, а мой — это наша еда и коммуналка? — Аня достала банку из мусорки, обтерла её. — Денег не дам.
— Ах ты, крыса! — взвизгнула Зинаида Николаевна. — Крысятничаешь от семьи? Ваня, ты посмотри на нее! У нее заначки, а муж голый-босый ходит! Собирайся, сынок, мы уходим. Ноги моей здесь не будет, пока эта… не извинится и не научится уважать старших!
— И не надейся, — прошептала Аня вслед. Но они не ушли насовсем. Они ушли тратить последние Ванины деньги, чтобы вечером вернуться и продолжить террор.
В середине недели у Ани был юбилей. Тридцать лет. Она не хотела праздновать, но Зинаида Николаевна настояла: «Люди скажут, что мы нелюди. Надо накрыть стол».
Гостей было немного: пара Ваниных друзей с женами и соседка тетя Люба. Стол ломился от салатов, которые Аня нарезала до трех ночи.
В разгар веселья, когда Ваня уже раскраснелся от коньяка, Зинаида Николаевна встала с бокалом. Она постучала вилкой по хрусталю, привлекая внимание.
— Я хочу выпить за нашу Анечку, — начала она елейным голосом. — Хоть и характер у неё тяжелый, и хозяйка она так себе… вон, салат пересолила, а мясо жесткое… Но Ваня наш — святой человек, терпит.
Гости неловко замолчали. Аня почувствовала, как горят щеки.
— Желаю тебе, Анечка, — продолжала свекровь, повышая голос, — чтобы ты наконец-то поняла свое предназначение. А то живешь, как пустоцвет. Ни детей, ни уюта. Вон, у Светрочки уже двое, а ты всё с котом своим блохастым носишься. Может, потому Бог деток и не дает, что гордыня в тебе?
— Зинаида Николаевна, хватит, — тихо сказала Аня.
— А что хватит? — свекровь вошла в раж. — Я правду говорю! Все соседи смеются! Мужик цветущий, а баба — сушеная вобла! Если бы не Ваня, кто бы на тебя посмотрел? Скажи спасибо, что он тебя терпит в твоей же квартире! Да мы эту халупу облагородили своим присутствием!
— Закрой рот! — Аня встала. Стул с грохотом упал.
— Что?! — Зинаида Николаевна поперхнулась. — Ты как со мной разговариваешь при людях? Ваня!
— Сядь, Аня, не позорься, — прошипел Ваня, дергая её за рукав. — Мама тост говорит.
— Это не тост, это помои! — Аня выдернула руку. — Вы все здесь едите мою еду, пьете мое вино и слушаете, как меня поливают грязью в моем же доме!
— Да ты истеричка! — заорала свекровь. — Психическая! Ваня, вызывай скорую, у неё припадок! Или разводись с ней, сейчас же! Мы найдем тебе нормальную, здоровую, а эту пусть с котами живет!
— Вон, — сказала Аня.
— Что?
— Вон отсюда! Все!
Скандал был грандиозный. Соседка тетя Люба бочком выскользнула в коридор. Ванины друзья поспешно дожевывали бутерброды. Зинаида Николаевна кричала так, что слышал весь подъезд. Она обвиняла Аню в неблагодарности, проклинала её род, хваталась за сердце.
— Мы уйдем! — визжала она уже в прихожей. — Но ты приползешь! Ты на коленях приползешь просить прощения! Ваня, собирай вещи, мы едем ко мне!
Ваня, шатаясь, пошел в спальню.
— Ань, ну ты чего… Ну перебрала мама… Зачем так…
— Собирай вещи, Ваня. Я не шучу.
В ту ночь они уехали. Аня осталась одна в тишине, нарушаемой только мурлыканьем Персика.
Прошла неделя. Аня наслаждалась тишиной. Никто не требовал ужин, не разбрасывал носки, не включал телевизор на полную громкость. Но тревога не отпускала.
Однажды, вернувшись с работы, Аня увидела, что дверь в квартиру приоткрыта. Сердце ухнуло вниз: у Вани всё ещё были ключи.
Она толкнула дверь и замерла. Внутри кто-то шуршал пакетами и возился так, будто это не квартира, а кладовка на даче.
— Ваня?.. — тихо позвала Аня и шагнула в коридор.
Ответа не было.
Зато из комнаты донёсся знакомый голос:
— Ну наконец-то… Я уж думала, ты до ночи шляться будешь.
Аня прошла дальше — и увидела Зинаиду Николаевну. Та стояла у шкафа, раскрыла дверцы, и рылась в Аниных вещах, как в распродаже: вытаскивала, перекладывала, что-то кидала в пакеты. На полу уже стояла коробка, перемотанная скотчем, а рядом — её микроволновка, аккуратно упакованная в плёнку и пакет.
— Вы… что делаете? — у Ани голос вышел тоньше, чем хотелось.
— Что надо, то и делаю, — не смутилась свекровь. — Забираю то, что Ване понадобится. Он тут жил. Он хозяин. А ты… — она окинула Аню взглядом с ног до головы, — ты тут временно.
Аня машинально оглянулась. В квартире было непривычно пусто и холодно, хотя батареи грели. И ещё — тишина.
Персик не вышел встречать.
— Персик? — Аня подняла голос. — Персик, кис-кис!
Никто не ответил.
Она шагнула к кухне — и увидела, что входная дверь чуть приоткрыта, будто её специально не закрывали до конца. Аня резко повернулась к свекрови:
— Где кот?
— Ой, только не начинай, — отмахнулась Зинаида Николаевна. — Крутился под ногами, я дверь открыла — он и выскочил. Ему полезно проветриться.
У Ани внутри всё сжалось. Она выскочила на лестничную площадку босиком в тонких носках, даже не заметив холода.
— Персик!
На ступеньке, у перил, сидел рыжий комок. Кот прижался к стене, распушился, глаза были круглые, как пуговицы. Он дрожал и только тихо пискнул, когда Аня присела рядом.
— Господи… ты здесь, — выдохнула она и осторожно взяла его на руки. Персик вцепился в её рукав когтями, будто боялся, что его снова оставят.
Аня вернулась в квартиру с котом на груди и посмотрела на Зинаиду Николаевну уже совсем иначе — без растерянности.
— Вы не имеете права трогать мои вещи, — сказала она ровно. — И кота вы не будете выгонять из моей квартиры.
Свекровь усмехнулась, даже не прекращая возиться с пакетами:
— “Твоя” квартира? Смешно. Сейчас я заберу микроволновку, а потом посмотрим, кто тут что имеет.
Аня сделала шаг вперёд, прижимая Персика крепче.
— Скотч снимайте. И коробку — тоже. Прямо сейчас. Иначе я вызываю полицию.
В детстве мама рассказывала Ане историю. Про золотую чашу, в которую каждый день сливали помои. «Терпи, — говорили чаше, — ты же золотая, ты благородная». Чаша терпела год, два, десять. А потом золото потемнело, окислилось и стало ядом. И тот, кто решил напиться из этой чаши, упал замертво.
— Нельзя, Анечка, быть бездонной чашей для чужой грязи, — говорила мама. — Однажды яд выплеснется наружу.
Аня медленно поднялась, прижимая кота к груди одной рукой. Глаза её были сухими и страшными.
— Ключи, — сказала она тихо.
— Что? — свекровь опешила от тона.
— Ключи от моей квартиры. Сюда. Быстро.
— Ты мне не указывай! Я мать твоего мужа! Я имею право…
Аня шагнула к ней. В ней сейчас не было ничего от той забитой девочки на кухне. Это была фурия.
— Ты — воровка и живодерка, — чеканила Аня каждое слово. — Ты украла мою технику. Ты пыталась убить мое животное. Я сейчас, вызываю полицию и пишу заявление о краже со взломом и жестоком обращении с животными. Соседи видели, как ты выносила вещи. Камеры на подъезде работают. Ваня пойдет как соучастник.
Зинаида Николаевна побледнела. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы.
— Ты… ты не посмеешь! Своего мужа…
— Бывшего мужа. Ключи! — рявкнула Аня.
Дрожащими пальцами свекровь достала связку ключей и швырнула их.
— Подавись! Прокляну! Чтобы ты сдохла одна со своим котом!
— Вон, — бросила Аня, поднимая ключи. — Если я увижу тебя или твоего сынка ближе, чем на сто метров — сядете оба.
Через месяц Аня поменяла замки и подала на развод.
А еще через два месяца она встретила соседку Зинаиды Николаевны в супермаркете. Та, охочая до сплетен, сама всё выложила.
Жизнь Вани с мамой превратилась в ад. В тесноте, среди маминых ковров и залежей хлама, «святой сынок» и «любящая мать» грызли друг друга поедом.
— Зинка жалуется всем, — шептала соседка, сверкая глазами. — Ваня пьет, работать не хочет, требует, чтобы она его обслуживала. Орет на неё матом, деньги отбирает. А она плачет, говорит: «Я ж для тебя старалась». А он ей: «Ты мне жизнь сломала, семью разрушила, теперь корми!». Соседи полицию уже три раза вызывали, дерутся они. Зинка постарела лет на десять, ходит в одном пальто, на лекарства жалуется, что денег нет.
Аня слушала и не чувствовала ничего. Словно это рассказывали про героев сериала, который она давно выключила.
Она вышла из магазина, вдыхая морозный воздух.
Дома её ждал тёплый плед, горячий чай и Персик — рыжий комок счастья с характером главного жильца. Он встречал Аню у двери так, будто спешил по важным делам: смешно перебирал лапами, хвост держал трубой и обязательно «отчитывал» — коротким мяу: почему так долго.
Потом тёрся о ноги, подставлял лоб для поцелуя и семенил следом на кухню, обгоняя на поворотах. А когда Аня садилась на диван, Персик прыгал рядом, месил плед, устраивался поудобнее и заводил своё громкое мурчание — как маленький моторчик. Иногда он мягко цеплял её лапой за рукав, будто говорил: «Не вставай. Теперь просто побудь со мной».
Она наконец-то была дома. В своем доме, где никто не гладил по голове одной рукой, чтобы ударить другой.