Иногда я смотрю на свои руки и вижу не руки мастера. Я вижу хирурга без лицензии, гравера по живой плоти, культурно одобренного разрушителя. Моё ремесло основано на фундаментальном противоречии: я причиняю контролируемую травму, чтобы даровать красоту. И однажды меня посетила мысль, от которой я не могу отмыться: а что, если разница между мной и тем, кто режет себя в подворотне, лишь в рамочке из денег, эстетики и согласия?
Ко мне пришла девушка с просьбой, которая обожгла тишиной. «Я хочу, чтобы вы набили мне дату. Той ночи, когда я выжила. Но… я хочу, чтобы она болела. Сильно. Чтобы я её чувствовала. Как шрам, который нельзя стереть».
Она показала место — ребра. И протянула не эскиз, а выписку из больницы. Я замер. В этот момент все мои разговоры об «искусстве», «самовыражении» и «эстетике» рассыпались в прах. Передо мной сидел человек, который сознательно искал легитимного палача. Который хотел не рисунок, а ритуал. Хотел, чтобы я, профессионально и стерильно, помог ей закрепить травму в плоти. Я был не художником. Я был соучастником.
И я согласился.
Работая, я ловил себя на диком, нечеловеческом любопытстве. Каждый вкол иглы, каждый её вздох, каждое движение мышц под моими пальцами — всё это было частью спектакля под названием «Превращение психической боли в физическую». Я был инструментом в её терапии. И когда последняя точка была поставлена, а она, бледная, с тёмными кругами под глазами, сказала «спасибо» с облегчением, которого я никогда не видел у других клиентов, меня накрыло.
Что, чёрт возьми, я только что сделал?
Я профессионально, за деньги, удовлетворил чужую потребность в самоповреждении. Оформил её в красивый шрифт Baskerville. Значит ли это, что моя студия — просто цивилизованный филиал мира self-harm, где боль упакована в стильные интерьеры и брендовые пигменты?
Я стал копать в себя. И нашёл эту грань. Она оказалась не в технике, не в стерильности и даже не в согласии. Она оказалась в направлении вектора.
Вандал (в патологическом смысле) наносит травму, чтобы:
· Уничтожить. Себя, связь с телом, ощущение реальности.
· Выпустить боль, над которой не властен, наружу, в акте отчаяния.
· Подтвердить свою невидимость, оставив след, который нужно скрывать.
Я, в идеале, помогаю клиенту нанести контролируемую травму, чтобы:
· Создать. Новый смысл, новый нарратив на карте тела.
· Интегрировать опыт — прошлый, даже болезненный, в личную историю, сделав его видимым и тем самым — подконтрольным.
· Подтвердить своё присутствие в мире, заявив о нём знаком, который не скрывают, а носят.
Девушка с рёбрами приходила ко мне через год. Татуировка зажила идеально. «Теперь, когда я на неё смотрю, — сказала она, — я не чувствую той боли. Я чувствую, что пережила. Она снаружи. И она красивая. Спасибо». Вектор был направлен наружу и в будущее. Не внутрь и в порочный круг страдания.
Но я не святой. Я — ремесленник на опасной границе. И каждый день меня испытывают.
· Парень, который хочет «забить руку» в тоске после расставания — он ищет создания или разрушения?
· Девушка, которая татуирует портрет умершей матери на самое больное, нежное место — это интеграция травмы или её увековечивание?
· Клиент, который бездумно коллекционирует тату за тату, уже не видя в них смысла, — он не пересек ли черту, где искусство превращается в серийное членовредительство?
Мой внутренний «этический комитет» теперь задаёт не два, а три вопроса:
1. Что вы хотите получить? (Рисунок или процесс?)
2. Что вы хотите этим сказать? (Себе, миру?)
3. Куда вы хотите этим прийти? (К демонстрации или к освобождению?)
Если ответы крутятся вокруг ненависти к себе, бегства от чувств или одержимости болью — я отказываю. Вежливо, но твёрдо. Потому что в этот момент из мастера я превращаюсь в сообщника. Моё ремесло не для этого.
Коллеги, давайте будем честны: мы все чувствовали этот холодок, когда запрос клиента пахнет не творчеством, чем-то тёмным. Мы часто делаем вид, что это не наше дело. Но это — наше. Потому что мы последние, кто держит в руках иглу и может сказать «стоп». Не из брезгливости. Из профессиональной ответственности. Не пора ли нам начать говорить не только о технике заживления кожи, но и о технике заживления смыслов, которые мы в неё вшиваем?
И вам, кто приходит за татуировкой: задумывались ли вы, зачем вам это на самом деле? Готовы ли вы к тому, что мастер может отказать вам не потому, что вы не готовы физически, а потому, что он усомнился в готовности вашей психики? Имеет ли он на это право?
Мы, тату-мастера, — странные существа на границе медицины, искусства и психотерапии. Мы легализованные вандалы, чьи шрамы получили право на существование в рамках культуры. Но легальность не отменяет сути. Каждый раз, включая машинку, я задаю себе этот вопрос заново. И пока я его задаю — я на той стороне границы, где творят, а не калечат. Молчание и есть предательство.