Дождь в этом городе никогда не смывал грехи. Он лишь прибивал их к земле, заставляя улицы пахнуть мокрым бетоном, ржавчиной и чем-то сладковатым, похожим на гниющие лилии. Было три часа ночи — время, когда город снимает маску добропорядочности и показывает свое истинное лицо: щербатое, усталое, с пьяной ухмылкой разбитых фонарей.
Я стоял под дырявым козырьком круглосуточной закусочной «У Луи», пытаясь прикурить сигарету. Зажигалка чиркала впустую, высекая лишь жалкие искры, которые тут же умирали в сыром воздухе. Меня звали Джек Корриган, хотя последние пять лет большинство знало меня просто как «того парня, который находит то, что не хотят искать копы». Частный детектив. Звучит гордо, если не видеть моего офиса, где обои отклеиваются от стен, как старая кожа после загара.
Я ждал информатора, который опаздывал уже на двадцать минут. В нашем бизнесе двадцать минут — это вечность. Это разница между «получить конверт с деньгами» и «найти тело в багажнике».
Я плюнул на зажигалку, сунул сырую сигарету обратно в пачку и решил срезать путь через переулок за старой швейной фабрикой. Плохая идея. Но в три часа ночи хорошие идеи спят в теплых постелях.
В переулке было темно, хоть глаз выколи, только в конце мерцала неоновая вывеска ломбарда, мигая буквой «О», словно удивленно открытым ртом. Под ногами хлюпала жижа. Я шел, глядя под ноги, чтобы не наступить на крысу или шприц.
И тут я увидел это.
Сначала мне показалось, что это просто куча мусора. Но мусор редко носит кашемировые пальто цвета верблюжьей шерсти. Человек лежал лицом вниз, прямо в луже, в которой радужными разводами расплывался бензин. Вода вокруг его головы была темной и густой. Ему уже было все равно, испортится пальто или нет.
Я замер, рука привычно скользнула под плащ, нащупывая рукоять старого револьвера 38-го калибра. Тишина. Только гул города где-то вдалеке и ритмичный стук капель по жестяным бакам.
Я подошел ближе. Присел на корточки. — Эй, приятель, — шепнул я, хотя знал, что ответа не будет. Я перевернул его. Лицо было мне незнакомо. Молодой, ухоженный, с тонкими усиками, какие носят пижоны из верхнего города, играющие в гангстеров. Во лбу — аккуратная дырочка. Профессиональная работа. Никакого гнева, только бизнес. Карманы были вывернуты. Кто-то искал что-то очень тщательно.
Но они пропустили главное.
Его левая рука была неестественно вывернута под спину, словно он пытался что-то спрятать в последний момент. Я потянул её на себя. На запястье, туго перехватывая бледную кожу, висели часы.
Они были огромными. Массивный корпус из темного, почти черного металла, который не отражал скудный свет переулка, а словно поглощал его. Стекло было треснуто, паутина трещин расходилась от центра. Но механизм работал.
Я расстегнул ремешок. Часы легли в ладонь тяжелым, холодным грузом. Я поднес их к глазам, щурясь в полумраке.
Циферблат был странным. Цифры — римские, выписанные витиеватым, архаичным шрифтом, но они были расположены зеркально. XII на месте, но дальше шли XI, X... против привычного хода.
Тик.
Звук был громким. Не механическое цоканье, а тяжелый удар, будто крошечный молот бил по наковальне внутри корпуса. Секундная стрелка — тонкая, красная, как капилляр, — дернулась. Она прыгнула назад.
Я моргнул. Протер глаза мокрой рукой. Может, я перепил виски вчера? Нет, я был трезв как стеклышко. Стрелка снова дернулась. Влево. Против часовой. Тик. Она отсекла секунду. Потом еще одну. Время на этих часах не шло вперед. Оно утекало обратно.
Странный озноб пробежал по моей спине. Не от холода. От ощущения неправильности. Мы привыкли, что время — это река, текущая в одну сторону. Мы стареем, молоко скисает, здания рушатся. Эти часы плевали на законы физики. Они словно наматывали реальность обратно на катушку.
Я приложил их к уху. Внутри шумело. Не ровное тиканье, а гул, похожий на шум ветра в трубе или отдаленные крики.
— Положи вещь на землю, Корриган, — голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки.
Я замер. Медленно выпрямился, не оборачиваясь. Я знал этот голос. Винни «Костоправ». Человек, который решал проблемы семьи Моретти, обычно с помощью бейсбольной биты или кусачек. Если Винни здесь, значит, этот парень в луже перешел дорогу очень серьезным людям.
— Винни, — сказал я, поднимая руки, но сжимая часы в кулаке. — Какая приятная встреча. Ты гуляешь под дождем ради романтики или артрит лечишь?
— Не умничай, Джек. Ты знаешь правила. Это не твое дело. Это дело Семьи. То, что у тебя в руке, принадлежит Дону.
— У парня в карманах пусто, Винни. Я просто проверял пульс. Гражданский долг.
Я услышал, как он взвел курок. Щелчок был громче грома в этом узком каменном мешке.
— Повернись. Медленно.
Я начал поворачиваться. Мозг лихорадочно искал выход. Винни стоял в десяти шагах. В правой руке — пистолет с глушителем. Рядом с ним — еще одна фигура, поменьше, но тоже вооруженная. Шансы паршивые.
И тут часы в моей руке нагрелись. Резко, словно я сжал горячий уголь. Стрелки закрутились быстрее. Тик-тик-тик-тик. Звук превратился в сплошную трещотку.
Мир вокруг моргнул.
На долю секунды дождь перестал падать вниз. Капли замерли в воздухе, как хрустальные бусины, а затем... полетели вверх. От земли к небу. Гул города сменился визгом — звуком перемотки пленки.
Я увидел, как Винни делает шаг назад. Нет, не назад. Он делал шаг вперед, но наоборот. Дым от его сигареты втянулся обратно в тлеющий кончик.
Что за чертовщина?
Это длилось мгновение. Вспышка боли в висках, запах озона. И все вернулось на свои места. Дождь снова падал вниз. Винни стоял там же.
Но что-то изменилось. Я знал, что он сейчас сделает. Я видел это секунду назад, но в обратной перемотке. Он собирался выстрелить мне в левое колено. Я видел вспышку дула, видел, как моя нога подкашивается.
— Прощай, Джек, — сказал Винни.
Он нажал на спуск.
Но я уже двигался. Я знал, где будет пуля. Я рванул вправо за долю секунды до выстрела, прыгнув за ржавый мусорный бак. Пуля высекла искры из асфальта там, где мгновение назад стояла моя нога.
— Какого хрена?! — заорал Винни.
Я не стал ждать объяснений. Я выхватил свой револьвер и дважды выстрелил в сторону, где стояла вторая фигура, просто чтобы их прижать, и рванул в боковой проход, ведущий к пожарной лестнице.
Бежать по мокрой металлической лестнице — самоубийство, но оставаться внизу — гарантия смерти. Я взлетел на второй этаж, перемахнул через перила и оказался на крыше пристройки.
Внизу гремели выстрелы и ругань. Я слышал тяжелое дыхание Винни. Он был старым, но упрямым бульдогом.
Я бежал по крышам, перепрыгивая через лужи гудрона и мотки кабелей. Часы в моем кармане жгли бедро, словно радиоактивный изотоп. Они продолжали тикать. Но теперь ритм изменился. Он был синхронен с моим сердцем.
Тук-тук. Назад. Тук-тук. Назад.
Я добрался до своей квартиры через двадцать минут, сделав три крюка, чтобы сбить хвост. Запер дверь на все три замка, задвинул засов и прислонился спиной к холодному дереву, сползая на пол.
В квартире было тихо и темно. Только уличный фонарь выхватывал из темноты пыльный стол, бутылку бурбона и пепельницу, полную окурков.
Я достал часы. В свете лампы они выглядели еще более зловеще. Металл потускнел, словно постарел за эти двадцать минут. Я положил их на стол рядом с пистолетом.
На циферблате творилось безумие. Стрелки не просто шли назад. Они показывали дату. В маленьком окошке, где обычно стоит число месяца, быстро менялись цифры. 19... 18... 17... Это были не дни. Это были годы? Часы?
Я налил себе полстакана бурбона, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Огонь прошел по пищеводу, немного успокаивая дрожь в руках.
Я взял часы снова. И тут заметил гравировку на задней крышке. Она была почти стерта, но я поднес ее к лампе."Tempus Fugit, Sed Memoria Manet" — "Время летит, но память остается". И ниже, грубо нацарапано чем-то острым: «Не верь тому, что видишь. Верь тому, что было».
Я провел пальцем по стеклу. Внезапно секундная стрелка замерла. Часы перестали тикать. В комнате повисла оглушающая тишина. А потом они начали идти вперед. Но очень, очень быстро.
Свет в комнате замигал. Тени по углам вытянулись, превращаясь в длинные, когтистые лапы. Я почувствовал тошноту, головокружение, как при сильной морской качке. Стены моей квартиры начали... растворяться. Обои светлели, становились новыми. Пыль исчезала со стола. Бутылка бурбона наполнилась сама собой.
Я вскочил, опрокинув стул. — Что за...
Передо мной больше не было моей грязной квартиры. Я стоял в роскошном кабинете. Красное дерево, ковры, запах дорогих сигар. За окном светило солнце — яркое, летнее солнце, которого я не видел в этом городе месяцами.
За массивным столом сидел человек. Он что-то писал перьевой ручкой. Он поднял голову и посмотрел на меня. Я похолодел. Это был тот самый парень из переулка. Только живой. Здоровый. И улыбающийся.
— Вы вовремя, мистер Корриган, — сказал он, откладывая ручку. Голос его был мягким, бархатистым. — Я как раз думал, сколько времени вам понадобится, чтобы завести механизм.
Я схватился за кобуру, но пистолета не было. На мне даже не было моего промокшего плаща. Я был в костюме. В своем лучшем костюме, который я пропил три года назад.
— Где я? — мой голос сорвался на хрип.
— Вопрос неверный, Джек, — усмехнулся он, кивнув на часы, которые я все еще сжимал в руке. — Вопрос не «где». Вопрос «когда».
Он встал и подошел к окну. — Сейчас полдень. Вторник. Три года назад. Тот самый день, когда вы совершили ошибку, разрушившую вашу карьеру.
Меня словно ударили под дых. Три года назад. Дело о пропавших бриллиантах. Дело, где я доверился не той женщине, подставил напарника и потерял значок. День, когда моя жизнь пошла под откос.
— Зачем вы мне это показываете? — прошептал я.
— Потому что часы не просто показывают время, Джек. Они дают второй шанс. Но у каждого шанса есть цена.
Он повернулся ко мне, и на мгновение его лицо стало лицом трупа из переулка — синим, с дыркой во лбу. Моргнул — и снова живой румяный человек.
— Вы можете все исправить, — сказал он. — Спасти напарника. Сохранить значок. Не пить эти три года. Но для этого вам нужно сделать одну вещь.
— Какую?
— Вы должны убить меня. Прямо сейчас. До того, как я выйду из этого кабинета и запущу цепь событий, которая приведет нас обоих в тот грязный переулок.
Он открыл ящик стола, достал тяжелый револьвер и толкнул его по полированной поверхности в мою сторону. Оружие с глухим стуком остановилось у края стола, прямо передо мной.
— Время пошло, Джек. Тик-так. Обратного хода отсюда не будет.
Я смотрел на пистолет. Смотрел на живого мертвеца. В руке пульсировали часы, словно живое сердце. Если я это сделаю, я убийца. Если не сделаю — я вернусь в свою никчемную жизнь, зная, что мог все изменить.
За окном сияло солнце. В мире, которого больше не существовало. Или который только предстояло создать?
Я протянул руку к револьверу. Металл был теплым.
Пальцы коснулись рукояти револьвера. Металл был не просто теплым — он казался живым, пульсирующим в такт тем странным часам, что я сжимал в другой руке.
Я посмотрел на человека за столом. Его звали Эдриан Вейн. Три года назад он был восходящей звездой в мэрии, золотым мальчиком с безупречной улыбкой. Тогда я не знал, что его улыбка — это фасад, за которым скрывалась торговля влиянием, наркотрафик и несколько тихих смертей. Я накопал на него компромат, но Вейн оказался быстрее. Он подкупил моего напарника, Барни, а потом подставил его под пули в порту, сделав меня козлом отпущения.
В тот день я потерял всё. Но сейчас Вейн сидел передо мной, и его жизнь висела на волоске.
— Ты не существуешь, — выдохнул я. — Ты — труп в луже. Я видел дыру в твоей голове.
Вейн рассмеялся, и в этом смехе не было ничего человеческого. — Джек, время — это не прямая линия. Это клубок ниток. Ты держишь в руках иголку, которая может перешить узор. Выстрели — и Барни останется жив. Выстрели — и ты завтра проснешься героем департамента.
Я поднял револьвер. Тяжелый ствол смотрел прямо в переносицу Вейна. Мой палец лег на спусковой крючок. Достаточно легкого усилия, и вся эта нуарная слякоть последних лет исчезнет, как дурной сон.
Тик. Так.
Часы на столе начали вибрировать. Стекло на них треснуло еще сильнее, и из трещины пополз тонкий, черный дым. Я вдруг заметил кое-что. В отражении полированного стола Вейн не улыбался. Его отражение скалилось, обнажая гнилые зубы, а кожа на его лице сползала, обнажая голый череп.
— Чего ты ждешь, Джек? — прошипело отражение. — Убей его. Убей его и верни себе жизнь!
В этот момент я вспомнил гравировку: «Не верь тому, что видишь. Верь тому, что было».
Если я его убью сейчас, в этом залитом солнцем кабинете, я стану тем самым убийцей, который сделал дырку в его лбу три года спустя в том переулке. Часы не давали мне шанс исправить прошлое. Они заставляли меня его создать. Они были петлей, которая затягивалась у меня на шее.
— Нет, — сказал я, опуская ствол.
— Что «нет»? — Вейн перестал улыбаться. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. — Ты хочешь вернуться в ту помойку? Глотать дешевое пойло и ждать, пока Винни разнесет тебе колено?
— Если я выстрелю сейчас, то всё повторится, — я сделал шаг назад, чувствуя, как реальность кабинета начинает идти рябью, как телевизионные помехи. — Я уже был здесь. Я уже нажимал на крючок. Вот почему я нашел тебя мертвым в том переулке. Это был я. Всегда был я.
— Глупец! — Вейн вскочил, его фигура начала растягиваться и искажаться. — Ты можешь разорвать круг!
— Я разорву его иначе.
Я не выстрелил в него. Вместо этого я со всей силы ударил рукоятью револьвера по треснувшему стеклу часов на своей руке.
Раздался звук битого хрусталя и звон сотен лопнувших струн.
Мир взорвался белым светом. Солнце кабинета ослепило меня, а потом резко сменилось ледяным холодом. Я почувствовал, как падаю, но не вниз, а куда-то в сторону.
Я открыл глаза.
Снова дождь. Снова запах гнили и старого железа. Я лежал на мокром асфальте в том самом переулке. Рядом со мной лежало тело в кашемировом пальто. Эдриан Вейн. Мертвый. По-настоящему мертвый.
Но что-то было не так. Я поднял руку. На запястье не было часов. Только красная, обожженная полоса на коже, словно от каленого железа.
— Джек? Ты там живой? — голос Барни.
Я вздрогнул. Барни? Он же погиб три года назад.
Из темноты переулка вышел человек. Высокий, в помятой шляпе, с зажженной сигаретой в зубах. Мой напарник. Живой. Только седины в его волосах стало чуть больше.
— Ну ты и приложился головой, Корриган, — Барни протянул мне руку и рывком поднял на ноги. — Погнался за этим типом, поскользнулся на мусоре... Хорошо, что я подоспел.
Я ошалело смотрел на него. — Барни... Который сейчас год?
— Ты что, совсем кукухой поехал? Тысяча девятьсот сорок восьмой. Сентябрь. Мы только что взяли Вейна, вернее то, что от него осталось. Кто-то снял его раньше нас.
Я посмотрел на труп Вейна. На его запястье не было часов. Там вообще ничего не было.
— Пойдем, Джек. Копы уже едут. Надо составить рапорт. И убери свой револьвер, из него даже не стреляли.
Я посмотрел на свой пистолет. Барабан был полон. Холодный металл, никакой пульсации.
Мы вышли из переулка. Город выглядел так же — мрачный, дождливый, нуарный. Но в кармане моего плаща я нащупал что-то маленькое и твердое.
Я вытащил это под свет фонаря. Маленькая стальная шестеренка. Единственная деталь, оставшаяся от механизма, которого никогда не существовало в этом времени.
На шестеренке была крошечная надпись, которую можно было разобрать только под лупой: «Будущее — это не то, куда мы идем, а то, что мы помним».
Я выбросил шестеренку в ливневый сток и зашагал вслед за напарником. Дождь все еще шел, но на этот раз мне казалось, что он наконец-то начал что-то смывать.
Эпилог
В ту ночь я проспал двенадцать часов без снов. А когда проснулся, обнаружил, что мои старые настенные часы в офисе идут правильно. Тикают вперед, секунда за секундой.
Но иногда, когда в городе становится слишком тихо и дождь начинает барабанить по стеклу, я замираю. Мне кажется, что где-то в глубине коридора, за закрытыми дверями времени, я слышу один единственный удар.
Тик. Назад.
И я знаю, что где-то в другом переулке другой человек сейчас наклоняется над телом, видя тусклый блеск серебра в луже. Но это уже не моя история.