Я нашла дневник случайно.
Искала старые фотографии для коллажа подруге — копалась на антресолях, чихала от пыли, ругалась, когда на голову свалилась коробка с ёлочными игрушками. И вот он. Потрёпанный блокнот в мягкой обложке, когда-то бирюзовой, теперь выцветшей до цвета больничных стен.
Почерк мамин. Узнала бы из тысячи — эти округлые буквы, старательные, будто писала отличница. Даты. 2008-й, 2009-й... Мне тогда было восемь. Девять.
«Сегодня он снова пришёл пьяный. Лиза спряталась в шкафу. Я сказала ей, что папа просто устал».
Руки задрожали. Не помню, как спустилась с табуретки.
«Боюсь, что если он уйдёт — мы не справимся. Боюсь остаться одна с ребёнком, с ипотекой, с этой чёртовой пустотой».
Вот оно. Чёрным по белому.
Я всегда думала, что помню всё плохо — обрывками, кусками, как разбитое зеркало. Помню грохот двери. Помню мамин голос — тихий, примирительный, виноватый. Помню, как она шептала мне: «Не провоцируй папу. Не спорь. Помолчи, пожалуйста, просто помолчи».
А ещё помню подарки.
Он всегда возвращался с подарками.
Уходил со скандалом — с разбитой посудой, с моими рыданиями за закрытой дверью комнаты, с маминым лицом, на котором застыло что-то среднее между ужасом и покорностью. А через неделю звонил. Извинялся. Говорил, что соскучился.
И мама... мама открывала дверь.
— Лизонька, папа привёз тебе куклу! Ту самую, которую ты хотела!
Мне было десять. Я хотела не куклу. Я хотела, чтобы он исчез.
Но кукла появлялась на моём столе. Огромная, с льняными волосами, в кружевном платье. Мама смотрела на меня с надеждой — ну скажи спасибо, ну будь доброй девочкой, ну дай нам шанс снова стать семьёй.
Я говорила спасибо. Сжав зубы. Ненавидя себя за это.
Кукла до сих пор лежит где-то в той же коробке на антресолях. Я так ни разу и не поиграла с ней.
Сейчас мне двадцать три.
Я думала, это всё в прошлом. Он ушёл окончательно, когда мне было шестнадцать — нашёл другую женщину, помоложе, посговорчивее. Мы выдохнули. Я поступила в университет. Мама начала улыбаться — по-настоящему, не этой натянутой улыбкой, от которой хотелось плакать.
Но три недели назад он позвонил.
Я услышала мамин голос из кухни:
— Привет... Да, конечно... Нет, она дома... Хорошо, я передам.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Это был он?!
Мама обернулась. В глазах — вина. Опять эта чёртова вина.
— Лиз, он просто хотел поздравить тебя с днём рождения...
— Мой день рождения был два месяца назад!
— Ну... он забыл точную дату, но...
— МАМ!
Она вздрогнула. Я никогда не кричала на неё. Даже в самые страшные времена молчала — потому что боялась, что если начну кричать, то уже не остановлюсь.
— Он хочет увидеться, — тихо сказала она. — Привезти подарок.
И я взорвалась.
— Почему?! — я не узнавала свой голос. — Почему ты всегда защищаешь его?! Всегда! Сколько можно?!
— Я не защищаю...
— ТЫ ЗАЩИЩАЕШЬ! Ты защищала тогда, когда он швырял стулом в стену в полуметре от моей головы! Ты защищала, когда я пряталась в ванной и зажимала уши, а он ломился в дверь! Ты говорила мне: «Папа не хотел», «папа устал», «папа переживает»!
— Лиза, прошу тебя...
— А что с МОИМИ переживаниями?! Я ребёнком была! Мне было страшно!
Мама побледнела. Села на стул. Закрыла лицо руками.
— Я знаю, — прошептала она. — Я всё знаю.
— Тогда ПОЧЕМУ ты снова пускаешь его в нашу жизнь?!
Тишина. Долгая. Тяжёлая, как мокрая земля.
Потом она подняла голову. Глаза красные.
— Потому что мне страшно одной.
Эти слова упали между нами, как камень в воду.
Я стояла. Смотрела на неё. На маму — на женщину пятидесяти лет, с седыми прядями у висков, с уставшим лицом. На человека, который всю жизнь защищал меня от всего, кроме него.
— Ты не одна, — сказала я глухо. — Я же здесь.
— Это не то... — она покачала головой. — Ты молодая. У тебя своя жизнь. Ты встретишь кого-то, уедешь... А я останусь совсем одна. В этой квартире. С этой... пустотой.
— Лучше пустота, чем ОН!
— Для тебя — да! — она вдруг вскинулась. — Ты молода! Ты можешь начать сначала! А я... я потратила на него двадцать лет. Двадцать лет, Лиза! Это вся моя взрослая жизнь! И если я признаю, что эти годы были ошибкой — что тогда? Что у меня вообще остаётся?
Я не знала, что ответить.
Потому что вдруг — впервые — я увидела её не как маму. Как человека. Испуганного, сломанного, отчаянно цепляющегося за иллюзию, что всё ещё можно исправить.
Но я не могла. Не могла позволить ей снова впустить его.
— Я нашла твой дневник, — сказала я тихо.
Она замерла.
— Там... там про то, как ты боялась остаться одна. Как прощала его. Снова и снова.
— Лиз...
— Знаешь, что самое страшное? — я подошла ближе. — Не то, что он был абьюзером. Самое страшное — что ты выбрала его. Каждый раз ты выбирала его, а не меня.
— Это неправда!
— ПРАВДА! — слёзы хлынули сами. — Когда я умоляла тебя уйти от него — ты оставалась! Когда я пряталась в шкафу — ты говорила мне потерпеть! Ты думала о себе, о своём страхе, о своём одиночестве! А я?! Ребёнок, которому было страшно в собственном доме?!
Мама плакала. Беззвучно. Плечи тряслись.
— Прости, — выдохнула она. — Прости меня. Я... я не знала, как иначе. Я правда думала, что держу семью...
— Ты держала его. Не семью.
Мы просидели на кухне до вечера.
Говорили. Плакали. Молчали. Потом снова говорили.
Я рассказала ей всё — как боялась звука ключа в замке, как вздрагивала от мужских голосов, как до сих пор не могу спать при закрытой двери. Она слушала. Не оправдывалась. Просто слушала — и, кажется, слышала впервые.
А потом призналась:
— Он писал мне. Несколько месяцев уже. Говорит, что изменился. Что ходит к психологу. Что хочет исправиться...
— Мам.
— Я знаю! — она вытерла глаза. — Знаю, что это манипуляция. Но... часть меня всё равно хочет верить. Понимаешь? Хочет поверить, что он правда может стать другим. Что я не зря столько лет...
— Ты зря, — жёстко сказала я. — Прости, но это так. Ты потратила годы на человека, который этого не ценил. Но это не значит, что ты должна тратить на него ещё.
Она молчала.
— У меня есть условие, — сказала я твёрдо. — Если ты хочешь, чтобы я осталась здесь, чтобы мы были семьёй — никаких встреч с ним без моего согласия. Никаких звонков, подарков, случайных появлений. Если ты решишь впустить его обратно — я съеду. И больше не вернусь.
Мама смотрела на меня долго. Потом кивнула.
— Хорошо, — прошептала она. — Договорились.
Не знаю, сдержит ли она обещание.
Не знаю, хватит ли у неё сил противостоять его манипуляциям — цветам, слезам, клятвам.
Но я знаю одно: я больше не буду молчать. Не буду прятаться в шкафу. Не буду делать вид, что всё нормально, когда рушится мир.
Дневник я оставила на кухонном столе. Раскрытым. На той самой странице.
Пусть она перечитает. Пусть вспомнит, что выбирала однажды страх вместо любви.
И пусть на этот раз выберет иначе.
Не для меня.
Для себя.