Олег Табаков: Человек, который был Солнцем
Вот он, застывший в бронзе на Сухаревской площади, — улыбающийся человек в компании кота Матроскина, оба в ярко-красных шарфах. Памятник назвали «Атом Солнца». Какая точная метафора для Олега Табакова. Не звезда в холодной выси, а именно атом Солнца — частица неиссякаемого светила, которая дарит тепло, делает мир уютнее, заставляет верить в доброту. Пройдешь мимо — и кажется, что от этой скульптуры действительно исходит мягкое, ласковое тепло. Так и его жизнь, его искусство, его личность согревали несколько поколений, становясь чем-то неотъемлемым от самой ткани нашей общей памяти. Мы помним его всегда: то лицедействующим на сцене, то растворяющимся в голосе мультяшного кота, то мудро и строго глядящим на студентов из-за режиссерского стола. Он ушел, но не исчез. Просто ушел за кулисы, оставив нам на прощание целый мир — мир, который он создал.
Но всякое солнце имеет свою точку восхода. Его точка — Саратов. Не Москва, где он стал иконой, а именно этот приволжский город навсегда остался для него самой важной географической точкой сердца. Здесь, в семье врачей, 17 августа 1935 года родился мальчик Олег. Детство, опаленное войной. Отец, Павел Кондратьевич, ушел на фронт во главе санитарного поезда. Мать, Мария Андреевна, работала в госпитале под Сталинградом, на станции Эльтон. Там, в этом прифронтовом госпитале, восьмилетний Олег впервые вышел к зрителям — пел для раненых. Может, именно тогда, в запахе лекарств и боли, в глазах взрослых, ищущих в его детском голосе отдохновение, он впервые, не осознавая, прикоснулся к магической силу искусства — способности дарить, спасать, утешать.
А потом — улицы послевоенного Саратова и пленные немцы. И здесь, в самом раннем детском опыте, проступает коренная черта его натуры, которую он пронес через всю жизнь. Его бабушка подкармливала этих изможденных, побежденных врагов хлебом и картошкой. Не политика, не идеология — простое, почвенное, крестьянское милосердие к человеку, попавшему в беду. «Потому что они люди», — объяснял он позже. Этот урок сострадания, не афишируемого, деятельного, станет его внутренним законом. Он научился не говорить о доброте, а просто делать ее.
И была школа, и был театральный кружок «Молодая гвардия» во Дворце пионеров под руководством удивительной Натальи Сухостав, которую он потом назовет своей крёстной матерью в искусстве. Без этих занятий, признавался он, «не было бы актера Табакова». Там, на саратовской сцене, рождалась та самая «жадность до игры», аппетит к перевоплощению, который станет его творческим двигателем. А еще был побег в мир книг. В старших классах он, по собственному признанию, «перестал учиться» и три года пролежал на диване, поглощая всю русскую классику по два-три раза. Он не просто читал — он впитывал, проживал, создавал в душе свою библиотеку образов, свою вселенную. Этот мальчик с дивана, обложенный томами, с банкой варенья и сухариками рядом — уже тогда был не учеником, а хозяином, собирателем миров.
Потом — Москва. Школа-студия МХАТ, курс легендарного Василия Топоркова. Он поступил в 1953-м, в год смерти Сталина. Его курс был первым, набранным в новую, послесталинскую эпоху. Это было поколение, воспитанное уже без того леденящего страха. И эта свобода дышала в них жаждой нового, своего, настоящего. И вот в стенах МХАТ появляется Студия молодых актеров. Ее создатель — харизматичный Олег Ефремов. А самый молодой среди этих энтузиастов — Олег Табаков. «Мы встали в рост и пошли за ним, в атаку», — вспоминал он. Так рождался «Современник». Говорят, основатели театра подписывали устав собственной кровью. Было так или нет — неважно. Важен сам этот миф, эта почти рыцарская романтика начала. Они репетировали по ночам, в подвалах, они верили, что создают театр «живой жизни человеческого духа».
И он взлетел стремительно, «промахнув за первый год не один, а сразу три пролета внутренней лестницы». Его Олег Савин в спектакле «В поисках радости» (а потом и в фильме «Шумный день») врезался в память навсегда. Помните эту сцену? Герой, защищая выброшенных аквариумных рыбок, хватает со стены дедовскую саблю и в праведном гневе крушит мещанский уют квартиры. В этом не было ни грана пафоса, только абсолютная актерская свобода и искренность. Он играл легко, беззаботно, словно вскакивал в персонажа по щелчку. Это был герой Оттепели — молодой, яростный, свободный. В этой роли был весь он — его энергия, его юношеский максимализм, его способность делать сложное — легким и очевидным.
«Современник» стал его домом на четверть века. Он сыграл там десятки ролей: от буфетчицы Клавдии в «Всегда в продаже» до Александра Адуева в блистательной «Обыкновенной истории» Волчек, за которую получил Государственную премию. Он горел. Слишком быстро и слишком ярко. В 29 лет — инфаркт. Тело не выдержало бешеного ритма, в котором жила его душа. «Слово «инфаркт» на меня впечатления не произвело, — отмахивался он позже. — По молодости даже не бросил курить трубку». Но урок был усвоен: нельзя отдавать всего себя без остатка. Нужно где-то брать силы. И он нашел этот источник — в других.
Он рано обнаружил в себе талант не просто актера, но хозяина, строителя, отца. Когда Ефремов ушел спасать МХАТ, именно Табаков, не любитель громких титулов, взял на себя груз директорства в «Современнике». «А почему не худруком?» — спрашивали его. «А потому что я умный», — отвечал он с хитрой усмешкой. Он был умным. Умным по-хозяйски, по-русски. Он чувствовал ответственность не только за свое творчество, но за дело, за людей, за дом. «Это в морали русского человека — заботиться о тех, кто слабее», — говорил он.
И эта потребность растить, строить, передавать привела его к педагогике. В 1974 году он набирает свой первый знаменитый «драмкружок» для школьников. А потом — курс в ГИТИСе. Но ему мало аудиторий. Ему нужен свой дом, своя лаборатория, своя семья. И он находит его — в виде заброшенного угольного склада в подвале на улице Чаплыгина. Представьте эту картину: маститый, известный на всю страну актер вместе со своими юными учениками вручную расчищает вековую грязь, штукатурит стены, строит сцену. Они не просто учились — они строили свой театр, в прямом и переносном смысле. Это был «Подвал». Позже его с фамильярной нежностью назовут «Табакеркой», хотя сам Олег Павлович это имя не жаловал. Из этого подвала, из этой стройки, вышли Машков, Зудина, Нефёдов, Лебедева — целая плеяда звезд.
Его педагогический дар был особенным. Он не просто учил системе Станиславского. Он выращивал в учениках «комплекс полноценности», то самое внутреннее достоинство хозяина своей профессии. Он спрашивал их: «Как вас кормят-то? Хорошо?» — посередине серьезного разговора о роли. Он заботился о них, как отец: давал роли, помогал с жильем, просто кормил. В его кабинете в МХТ всегда находили что-нибудь вкусное, и молодые актеры этим пользовались, что его, гурмана и обжору, в глубине души забавляло. Он был тем редким руководителем, которого не боялись, а уважали и любили. Его телефон не умолкал, и для каждого он находил и время, и совет, и помощь. Он стал ректором Школы-студии МХАТ в самые сложные, переломные 80-е и 90-е годы и не дал альма-матер погибнуть. Это было его умение — давать жизнь, поддерживать, не давать рухнуть тому, что дорого.
Актерская его судьба тем временем разворачивалась как грандиозный парад самых разных ликов. Казалось, не было роли, которую он не смог бы покорить. Его аппетит к игре был ненасытен. Обломов, лежащий на диване, и авантюрный Искремас в «Гори, гори, моя звезда». Коварный, но обаятельный Шелленберг в «Семнадцати мгновениях весны» (за эту человечность его даже поблагодарили потомки самого Шелленберга) и трогательный Николай Ростов в «Войне и мире». Вороватый Альхен в «12 стульях» и чопорная мисс Эндрю в «Мэри Поппинс». Бармен Гарри в «Человеке с бульвара Капуцинов» и простодушный Володя, боящийся тещи, в «Москва слезам не верит». Он был не просто актером. Он был лицедеем в древнем, исконном смысле слова — тем, кто примеряет лики, кто играет в игру богов, создавая миры. Возможно, последним из великих лицедеев.
И, конечно, голос. Низкий, бархатный, узнаваемый с первой ноты. Кот Матроскин из «Простоквашино». Это уже не просто роль, это часть национального кода, душа нескольких поколений. «Чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное». Эта фраза, сказанная его интонацией, стала народной мудростью. Он озвучивал мультфильмы, читал для радио «Конька-горбунка» и «Василия Теркина», превращая это в моноспектакли. В его голосе была та же теплота, что и в его солнечной натуре.
Но солнце, согревающее всех, иногда может обжигать тех, кто находится слишком близко. Его личная жизнь не была безоблачной идиллией. Первая любовь, первый брак с актрисой Людмилой Крыловой, казались эталонными. Они познакомились на «Мосфильме», и чувства вспыхнули мгновенно — в первую же ночь она осталась у него. Росписивались они, когда их сыну Антошке было уже два месяца, «в перерыве между репетициями». Потом родилась дочь Александра. Казалось, прочный союз двух талантов. Но со временем в семью вползло отчуждение. А потом в его жизни появилась студентка — шестнадцатилетняя Марина Зудина. Страсть, которую он, человек уже зрелый, не в силах был остановить. Десять лет двойной жизни, мучительные выборы, боль близких. В 1994 году он развелся с Крыловой, а в 1995-м женился на Зудиной, которая родила ему сына Павла и дочь Марию. Дети от первого брака, Антон и Александра, восприняли это как предательство и долгие годы не общались с отцом. Только сын спустя десятилетие нашел в себе силы простить. Дочь — так и не смогла, ушла из «Табакерки» и из профессии. А первая жена, Людмила Крылова, не пришла даже на его похороны. Он сам когда-то тяжело переживал развод своих родителей, но, кажется, так и не смог избежать того, чтобы не причинить ту же боль своим детям. «Когда я предстану перед Богом, мне будет, чем перед ним оправдаться», — говорил он. В этих словах — и боль, и принятие своей сложной, многогранной человеческой правды.
На склоне лет судьба приготовила ему новое, грандиозное поприще. После смерти Ефремова в 2000 году он возглавил МХТ имени Чехова. Театр находился в тяжелейшем состоянии, «в жутком состоянии после долгой болезни и смерти Ефремова». Зал на 980 мест заполнялся лишь на две сотни билетов. И снова в нем проснулся тот самый хозяин, строитель. Он взялся за дело с присущей ему деловой хваткой и невероятной энергией. За три-четыре года он превратил развалину в самый посещаемый театр Москвы. Он не боялся нового: приглашал смелых, эпатажных режиссеров, вроде Константина Богомолова, рискуя и вызывая споры, но зато вдохнув в старый театр новую жизнь. Он добился, чтобы перед зданием МХТ наконец поставили памятник Станиславскому и Немировичу-Данченко. И у него была своя, личная традиция: после каждого спектакля, выходя с охапкой цветов от поклонников, он неизменно оставлял половину у подножия памятника основателям. Так, без слов, отдавая дань тем, на чьих плечах он стоял.
Он работал до конца. Вопреки возрасту, вопреки болезням. Его уход в марте 2018 года стал невосполнимой утратой для всей культуры. «Эта фигура была равносильной, равновеликой Станиславскому», — сказал о нем Станислав Говорухин. «Он является проводником самого главного в искусстве — огромной доброты и любви к человеку», — отметил Константин Богомолов. Прощание с ним в МХТ вылилось во всенародную скорбь. Его похоронили на Новодевичьем кладбище — по просьбе театрального сообщества и его верной Марины Зудиной.
Что же он оставил после себя? Не просто роли, хотя их больше полутора сотен. Не просто театры, хотя два из них — «Современник» и «Табакерка» — уже стали легендами. Не просто учеников, которые сегодня сами несут его заветы. Он оставил особый тип личности — тип русского художника-хозяина. Человека, который не просто творит в башне из слоновой кости, а чувствует ответственность за общее дело, за дом, за тех, кто рядом. Он был плоть от плоти той самой традиции, о которой говорил: «Всем лучшим русским крестьянам, ремесленникам, предпринимателям это свойственно — быть ответственным за все происходящее».
Он прожил жизнь набело, как сам однажды сказал. Со всей ее яростью, со всей страстью, со всеми ошибками и взлетами. Он не боялся рисковать, любить, ошибаться, строить заново. Он знал цену времени и умел им распоряжаться, словно скупой рыцарь, но не золота, а мгновений жизни. Его «атом Солнца» продолжает светить. В смехе кота Матроскина, в мудрых глазах Обломова, в строгом взгляде учителя из-за кулис. Он доказал простую и великую истину: искусство сильнее времени, а доброта и любовь к человеку — единственное, что имеет смысл передавать дальше. Пройдите мимо того памятника на Сухаревской. Постойте, почувствуйте его тепло. И вам покажется, что он просто ненадолго отвернулся, чтобы проверить, все ли в порядке за кулисами. А скоро вернется.