Свекровь вытирала тарелки с таким остервенением, будто каждая из них лично оскорбила её. Круговые движения — резкие, почти агрессивные — превращали обычное кухонное полотенце в орудие какой-то домашней войны. Фаянс скрипел под нажимом, и Вера боялась, что сейчас что-нибудь треснет.
— Тоже мне богачка выискалась! — бросила Анна Петровна через плечо, даже не глядя на невестку. — Развалюху в наследство получила и нос задрала!
Вера стояла у раковины и молча смотрела в окно. За стеклом моросил мелкий октябрьский дождь — противный, нудный, какой бывает только в Подмосковье. Во дворе возле помойки рылись вороны. Обычный четверг. Обычный вечер в квартире свекрови, где они жили уже пятый год. Сорок два квадратных метра на четверых — она, муж Саша, двое детей и хозяйка всего этого тесного пространства.
Бабушкин дом в Петровке. Даже сейчас, закрыв глаза, Вера могла его увидеть в деталях: покосившееся крыльцо, облупившуюся краску на ставнях, старый колодец во дворе, заросший лопухами. Над этим домом все потешались последние пять лет — и свекровь первая. «Зачем тебе эта развалина? Продай да забудь!» Но Вера не могла. Не могла, потому что там пахло бабушкиными пирогами с капустой, потому что там на дверном косяке остались зарубки — как она росла, год за годом. Потому что это был последний кусочек её собственной жизни, не принадлежащий этой квартире с вечно включенным телевизором и свекровиными упрёками.
Когда бабушки не стало — три года назад, в марте, когда ещё лежал снег, — Вера месяц не могла туда поехать. Слишком больно. Открыть калитку, войти в пустой дом, услышать тишину вместо бабушкиного «Верунчик, ты приехала? Ну иди скорее, я тебе пирожков напекла». Потом закрутилась: работа (бухгалтерия в строительной конторе, зарплата небольшая, но стабильная), дети (Машенька пошла в первый класс, Димка в садик, вечная беготня), скандалы со свекровью из-за тесноты. Дом потихоньку ветшал. Участок — двенадцать соток, которые бабушка держала в порядке до последнего, — зарастал бурьяном и крапивой. Соседи писали Вере: приезжай, а то забор совсем упал, окна кто-то разбил. Но она всё откладывала, откладывала — некогда было, страшно было.
— И что ты страдаешь по этим развалинам? — фыркала свекровь, когда Вера собиралась свозить туда детей на выходные. — Только время зря потратишь! Лучше бы тут помогла — ванную помыть, обед приготовить. Вечно у тебя какие-то свои дела!
И вот теперь — через неделю после этих слов — свекровь прибежала домой вся взбудоражённая. Глаза горели, руки тряслись, когда она стаскивала пальто прямо в прихожей, не дойдя до вешалки.
— Ты слышала?! — выпалила она, ещё не отдышавшись. — В Петровке коттеджный посёлок строить будут! Олька из соседнего подъезда говорит, застройщики огромные деньги за участки предлагают!
Вера как раз сидела на кухне с письмом в руках. Пришло утром — белый конверт, логотип какой-то строительной компании, официальный тон. «Уважаемая Вера Сергеевна, мы заинтересованы в приобретении вашего земельного участка...» Три миллиона за шесть соток с домом. Стандартное предложение для района. А у неё двенадцать соток.
Шесть миллионов рублей.
Она читала эту цифру несколько раз подряд, и каждый раз казалось, что ошиблась, что на самом деле там написано что-то другое. Шесть миллионов. Сумма, которую она за всю свою жизнь в руках не держала. Сумма, ради которой иные люди убивали, предавали, ломали судьбы.
— Шесть миллионов?! — у свекрови буквально задрожал голос, когда Вера молча протянула ей письмо. — Это ж такие... такие деньжищи!
Анна Петровна опустилась на стул — тяжело, как опускаются пожилые люди, которым вдруг стало плохо с сердцем. Но сердце у неё в этот момент, кажется, билось отменно. Лицо порозовело, глаза забегали.
— Вот повезло так повезло! — проговорила она, и в голосе прозвучало что-то такое, от чего у Веры похолодело внутри. Не радость за неё. Не «как хорошо, что у тебя появились деньги». А что-то другое. Расчёт. Планы.
Свекровь помолчала, разглядывая письмо, потом вдруг подняла глаза:
— А я-то вас приютила, когда вы только поженились! — голос её стал обиженным, даже немного плаксивым. — Не посмотрела, что у тебя одни развалины в приданом! На своей площади в тесноте ютимся, а ты даже спасибо никогда не сказала толком!
Вера молча собирала крошки со стола — после детского полдника остались крошки от печенья, липкие пятна от сока. Пять лет они здесь жили. Пять лет им не было тесно — во всяком случае, свекровь никогда об этом не говорила. Более того, когда они только переехали, Анна Петровна радовалась: внуки рядом, помощь по хозяйству (а Вера действительно помогала — готовила, убирала, стирала), квартплату делили пополам. Всех всё устраивало. А теперь вдруг — «ютимся в тесноте». Как только про деньги узнала.
— В семье всё должно быть общим, — начала свекровь, и Вера почувствовала, как внутри что-то сжимается. — Я вот думаю, может, нам всем вместе новую квартиру присмотреть? Побольше? Вместе и платить легче будет, и просторнее...
Вера не ответила. Продолжала вытирать стол, методично, круг за кругом. И вспоминала бабушку. Как та сидела на старом диване — обшарпанном, с продавленными пружинами, который помнил ещё прадеда. Как рассказывала неспешно, с паузами, поглаживая Верину руку: «Этот дом ещё твой прадед строил, внученька. В двадцатых годах. Все беды пережил — и войну, и коллективизацию, и наводнение в пятьдесят третьем, когда вода до окон поднялась. Смотри, вон там, на дверном проёме, зарубки — как твоя мама росла, потом ты. Это наша память. Это наши корни».
Корни. Смешное слово. У Веры теперь не было корней — были только эти сорок два квадратных метра чужой квартиры, где она чувствовала себя временным постояльцем, которого терпят из милости.
За ужином свекровь не унималась. Щебетала, строила планы, размахивала руками:
— Знаешь, доченька, а давай мы твой участок продадим, а на эти деньги большой дом купим? На всех? Ты же понимаешь, я одна не могу — пенсия маленькая, еле на продукты хватает...
«Доченька». Раньше называла по имени, просто Вера. А теперь — доченька. Потому что появились деньги, и вместе с ними — вдруг — родственная нежность.
— И вообще, это судьба! — не унималась Анна Петровна, накладывая себе второй половник борща. — Представляешь, как сложилось! Прямо знак свыше!
Вера молчала, ковыряла вилкой картошку. Дети сидели тихо — они чувствовали напряжение, хотя и не понимали причин. Саша, её муж, тоже помалкивал, сосредоточенно уставившись в тарелку. Он вообще редко вмешивался, когда мать начинала свои монологи.
— Слушай, а что ты вообще думаешь? — продолжала свекровь. — Вот построим большой дом — на всех! Я с внуками буду помогать, садик посадим, цветы в палисаднике разобьём, по выходным шашлычки... Красота же! А то ведь эти деньги — они такие, понимаешь? Быстро разлетаются, глазом не моргнёшь. А тут — вложение! Надёжное!
Большой дом на всех. Вера представила: просторная кухня, светлые комнаты, может быть, второй этаж... Хорошая картинка. До тех пор, пока свекровь не произнесла следующую фразу:
— И вообще, надо всех моих детей собрать! Витьку с Ленкой, Димку с его Нинкой... Построим дом — большой! НА ВСЕХ! Заживём одной семьёй! В тесноте, да не в обиде!
— На всех? — Вера чуть не подавилась чаем.
У Анны Петровны было трое сыновей. Старший, Виктор (Витька), тридцать восемь лет, уже третий год «искал себя» — сначала таксовал, потом пытался торговать китайской электроникой, потом что-то мутил с криптовалютой. Жена его, Ленка, работала администратором в салоне красоты и считала себя почти знаменитостью, потому что вела соцсети с двумя тысячами подписчиков.
Трое детей — шумные, невоспитанные, вечно орущие. Средний, Дмитрий (Димка), тридцать пять, «творческая личность» — играл на гитаре, собирал группы (уже пятую за последние годы), подрабатывал на корпоративах. Жена Нина вела кулинарный блог, где выкладывала фотографии своих «шедевров» — несъедобных, но красивых. И младший — Саша, её муж. Самый тихий, самый незаметный.
— Ты посмотри, — свекровь подсела ближе, положила руку на Верино плечо (она никогда так не делала раньше), — пойми — это же судьба! Вместе веселее будет! Внуки мои все вместе расти будут, дружной кучкой... А то твои Машка с Димкой совсем избалованные растут — всё с книжками да с конструкторами. А тут с Ленкиными пообщаются, жизни научатся!
Вера представила, как её дети «учатся жизни» у Ленкиных ангелочков. На прошлой неделе те приезжали в гости — на два часа, но этого хватило. Старший, десятилетний Артём, нашёл в подъезде соседского кота и раскрасил его зелёнкой — «для хайпа в тиктоке», как объяснил потом. Средняя, восьмилетняя Алиса, устроила истерику, когда Машенька не дала ей свою любимую куклу. А младший, пятилетний Максим, написал прямо в прихожей, потому что «не успел добежать». Ленка при этом сидела в телефоне, листала ленту и никак не реагировала на происходящее. «Дети же, что вы хотите? Пусть развиваются!»
От одной мысли о том, что её Машенька и Димка будут расти в окружении этого хаоса, Веру бросило в холодный пот.
— Да и готовить будем по очереди! — размечталась свекровь, не замечая выражения лица невестки. — Ленка вон суп из дошираков научилась варить, говорит, очень удобно. А Нинка вообще повар шикарный — вчера салат с сельдерея делала, фоткала час для своего блога! Правда, есть было невозможно, но зато красиво получилось!
Вера вспомнила, как в последний раз пробовала Нинкину стряпню. Было это на дне рождения свекрови, полгода назад. Нина принесла «авторский салат с киноа и авокадо». Выглядело действительно эффектно — слоями, с украшениями из зелени. Но на вкус... Все, кто попробовал, потом по очереди бегали в туалет. «Это детокс!» — невозмутимо объясняла Нина, продолжая щёлкать фотографии своего творения. «Организм очищается от токсинов!»
— Представляешь, как хорошо заживём? — щебетала свекровь, и глаза её блестели. — Все вместе, дружно! Витька уже согласен, и Димка за! Я им вчера позвонила, рассказала про твоё наследство. Они в восторге! Витька говорит — мама, наконец-то заживём по-человечески! А Димка уже прикидывает, где студию для репетиций оборудовать...
«Им позвонила». Значит, уже обсуждали. Уже делили. Уже распланировали её деньги — даже не спросив.
— А ты всё молчишь, — свекровь вдруг прищурилась, и тон её изменился. Стал жёстче, холоднее. — Думаешь, больно умная? А кто тебя замуж взял с твоим-то приданым — разваливающийся дом в богом забытой деревне? Мой Саша! Другой бы и не посмотрел на тебя. И живёте у меня уже пять лет как у Христа за пазухой...
— Мам, мы же квартплату пополам делим, — тихо напомнила Вера, всё ещё держа себя в руках.
— Ой, можно подумать! Копейки ваши... — махнула рукой свекровь. — А я вас пустила, место своё дала! Другая бы свекровь давно выгнала — и правильно сделала бы! А я ведь как лучше хотела! Всю жизнь детям отдала, ночей не спала, здоровье положила. Витька мой, старшенький, говорит: «Мама, ты всё о нас думаешь, себя не бережёшь». А как не думать? Я же мать! Все соседки завидуют — говорят, Анна Петровна, у тебя и невестка божий одуванчик, тихая... А я молчу, какая ты на самом деле! Что ты меня за человека не считаешь, что спасибо никогда не скажешь — ни за квартиру, ни за то, что с детьми сижу, пока ты на работе пропадаешь... Я ж не вечная, доченька. Состарюсь совсем — вспомните тогда, как мать обижали. Все дети как дети — к матери жмутся, семьёй живут, помогают, а вы... Эх...
Вера сидела и слушала этот поток слов, и внутри росло что-то холодное и тяжёлое. Пять лет она благодарила свекровь — словами, делами, постоянной помощью по хозяйству. Пять лет она жила с ощущением долга, с чувством, что должна отрабатывать это «приютила». И вот теперь — всё обесценилось одной фразой: «копейки ваши».
Тут в дверь позвонили — резко, настойчиво. Анна Петровна вскочила, заулыбалась:
— А, это, наверное, Витька с Ленкой! Я их попросила заехать, обсудить всё вместе!
На пороге действительно стояли Виктор с женой и всей оравой детей. Ленка — в яркой куртке, с распущенными крашеными волосами, в модных (но явно дешёвых) кроссовках. Виктор — в спортивном костюме, с бритой наголо головой, с татуировкой на шее.
— А мы мимо проезжали! — пропела Ленка, впархивая в квартиру, будто это был её дом. Её старший тут же помчался к компьютеру в комнате, средняя полезла в холодильник, а младший почему-то сразу в ванную — и оттуда тут же послышался грохот.
— Слышали новости про твоё наследство! — Ленка плюхнулась на диван, закинув ногу на ногу. — Везунчик! А мы тут как раз думаем квартиру свою продавать. Район так себе, да и соседи достали — представляешь, на детей постоянно жалуются! Говорят, мои крошки слишком громкие. Вот как люди детей не любят! Сами небось в детстве святыми были!
Вера вспомнила, как в прошлый визит Ленкиных «крошек» — это было недели три назад — те устроили концерт барабанщиков по батареям отопления. В десять вечера. Весь подъезд сбежался — кто ругаться, кто просто посмотреть, что там происходит. Ленка при этом стояла в дверях и возмущалась: «Чего вы к детям прицепились?! Они же играют, развиваются! У нас творческая семья!»
— МАМА! — дикий крик из ванной прервал обсуждение. Средняя Ленкина дочка высунулась оттуда с виноватым лицом: — Тут это... потоп небольшой вышел. Мы с Максимкой хотели фонтан сделать, из крана...
Пока все бегали с тазиками и тряпками (кран, естественно, открутили полностью), пытаясь остановить воду, Вера стояла в коридоре и смотрела на фотографию бабушки. Старая чёрно-белая карточка в деревянной рамке. Бабушка — молодая, лет тридцати, в платье с цветочным принтом, с косой вокруг головы — смотрела прямо в камеру. Серьёзно, строго. И Вера вдруг вспомнила её слова, сказанные когда-то давно, когда ей было лет пятнадцать: «Главное, внученька, не позволяй садиться себе на шею. А то потом не слезут. Будут ездить, как на ломовой лошади, пока не загонят. Ты добрая, я знаю. Но доброта — это не значит позволять себя использовать».
Тогда Вера не очень поняла эти слова. Сейчас — поняла.
Когда воду, наконец, перекрыли (пришлось вызывать соседа, он сантехником работал), все снова собрались на кухне. Свекровь уже накрыла стол — достала конфеты, печенье, поставила чайник.
— Ну что, будем обсуждать? — деловито начала она. — Значит, так. Вера продаёт участок — получается шесть миллионов. На эти деньги покупаем большой дом где-нибудь в области. Или строим! Витька говорит, что его знакомый участок продаёт — двадцать соток, недалеко от МКАДа...
— Причём строить выгоднее! — подхватил Виктор, оживляясь. — Я там прикинул смету, с моим корешем Серым договорюсь — он в строительстве варится. Построим дом — этажа три, комнат под десять. Всем хватит!
— А у меня идея насчёт дизайна! — встряла Ленка. — Я в инсте* столько вариантов видела! Можно в стиле лофт сделать, или скандинавский минимализм...
— А я себе студию в подвале оборудую! — мечтательно произнёс Димка, который тоже успел подтянуться (пришёл на своей машине чуть позже, видимо, свекровь и его предупредила). — Репетиционную базу, понимаешь? С хорошей звукоизоляцией. Давно мечтаю!
— А нас спросить не надо? — вдруг вырвалось у Веры.
Все одновременно замолчали и уставились на неё. Как на человека, который вдруг заговорил на китайском языке.
— Что спросить? — не поняла свекровь.
— Меня и Сашу! — голос Веры дрогнул, но она продолжила: — Пять лет... Пять лет этот дом был никому не нужной развалюхой! Вы туда даже ни разу не съездили! Ни разу не предложили помочь — забор починить, крышу залатать, хоть траву скосить! А теперь, значит, «семья должна быть вместе»?!
— Ты что себе позволяешь?! — свекровь подскочила со стула, и лицо её налилось краской. — Я тебя в свой дом пустила, кормлю, пою, а ты...
— В СВОЙ дом?! — Вера тоже встала, и что-то внутри неё наконец сломалось, та плотина, которую она пять лет держала. — А давайте посчитаем, сколько мы за пять лет за этот ВАШ дом заплатили! Коммуналка каждый месяц — пополам, это двадцать тысяч. Умножьте на шестьдесят месяцев — получается миллион двести! Плюс ремонт в ванной — мы полностью оплатили, это двести тысяч! Плюс новые окна — наши деньги, ещё триста! Плюс мебель, которую покупали, плюс холодильник новый! Каждый месяц мы сюда вкладываем минимум сорок тысяч — это что, не деньги?!
Цифры сыпались из неё, как из прорванного мешка, и Вера сама удивлялась, как точно она всё помнит. Но она действительно помнила. Каждую копейку. Каждый платёж. Потому что вела учёт — привычка бухгалтера.
— Ну мам, ну дорогая, хватит уже... — подал было голос Саша, но как-то вяло, неубедительно.
— Нет уж, не хватит! — у Веры потемнело в глазах. — Знаете, что меня поражает? Даже не ваши планы на МОИ деньги. Не этот цирк с общим домом. А вы! — она ткнула пальцем в сторону собравшихся родственников. — Вы уже делите то, чего у вас нет! Уже решили, что я просто так отдам шесть миллионов на ваши хотелки! Уже и дом спланировали, и комнаты распределили!
— А что такого-то?! — встряла Ленка, отрываясь от телефона. — Подумаешь, развалюха какая-то досталась! Да мы тебе одолжение делаем — что согласны с тобой в одном доме жить!
У Веры перехватило горло. Она смотрела на эту накрашенную, самодовольную физиономию и не могла поверить в услышанное.
— Одолжение? ОДОЛЖЕНИЕ?! — она сорвалась на крик, и сама удивилась собственному голосу — он звучал чужим, истеричным. — Ты, которая своих детей научить не может элементарным вещам? Которая...
— Хватит моих детей трогать! — Ленка вскочила, сверкая глазами. — Завидуешь, что ли? Что у тебя такие тихони растут? Ни побегать, ни пошуметь — сидят с книжками, как старики! А мои — живые! Активные!
— ЗАМОЛЧИ! — Вера сорвалась на крик. — Просто замолчи! Вы... вы все... Вы хоть понимаете, что этот дом — это всё, что у меня осталось от бабушки? Что я там выросла? Что каждая доска там помнит меня? Что...
Голос её сорвался. К горлу подкатил ком — из обиды, злости, отчаяния. Она вдруг представила, как продаёт дом. Как приезжают чужие люди с бумагами, как она подписывает их дрожащей рукой. Как бульдозер сносит стены, которые помнили её прадеда, деда, бабушку. Как на месте бабушкиного сада вырастают безликие коттеджи из стекла и бетона. И это всё — ради чего? Ради «общего дома», где она будет жить с людьми, которые даже не спросили её мнения?
— Ой, завела шарманку! — закатила глаза Нинка, которая до этого молчала, уткнувшись в телефон. — Доски какие-то, память... Нашла что жалеть! Вон, застройщики шесть лямов дают — и все дела! Купим участок, построим нормальный дом, современный...
— Ты что, реально думаешь, что я на эти деньги буду вам дворец строить?! — Вера расхохоталась — так смеются на грани истерики. — ВАМ?! Людям, которые пять лет называли мой дом развалюхой, а меня — приживалкой?!
— А вот это ты зря... — начал было Виктор, но Вера его перебила:
— Что зря?! Правду говорю?! Да вы... вы... — она задохнулась от злости. — Вы даже не спросили, что я хочу с этими деньгами сделать! Уже всё решили! Уже распланировали! А может, я на эти деньги себе квартиру хочу купить? Отдельную, СВОЮ?! Детям на учёбу отложить? В конце концов, просто положить в банк и жить спокойно? Нет? Даже в голову не пришло?!
— Какую ещё свою квартиру?! — взвилась свекровь, и вены на её шее вздулись. — Зачем ещё одна квартира?! А как же семья?! Общий дом! Мы же СЕМЬЯ! Все вместе должны быть!
— Все вместе? — Вера понизила голос, и от этого он прозвучал ещё страшнее. — Хорошо. А давайте представим: вот построили мы дом. Общий. И что дальше? Кто за коммуналку платить будет? За ремонт? За текущие расходы?
— Ну все же... это... по-братски... — промямлил Виктор, опустив глаза.
— Что «ВСЕ»?! Как сейчас будет?! Мы с Сашей за всех платим, а вы в потолок плюёте?! — Вера повысила голос. — Виктор, ты третий год без постоянной работы! Димка тоже! А Ленка с Ниной в лучшем случае по тридцать тысяч в месяц зарабатывают! Кто будет тянуть весь этот дом?! Мы?! Как обычно?!
В комнате повисла тяжёлая тишина. Только слышно было, как Ленка яростно строчит что-то в телефон — наверняка возмущённый пост в соцсети.
Вера выпрямилась, вытерла выступившие слёзы:
— Значит так. Дом я продам. На эти деньги куплю квартиру — СЕБЕ и СВОИМ детям. Трёхкомнатную, в хорошем районе, чтобы у каждого ребёнка была своя комната. А что останется — в банк положу. Под проценты. Это будет подушка безопасности для моей семьи. Потому что я... — голос её дрогнул, но она продолжила твёрдо: — Я больше не хочу быть «неблагодарной невесткой», которая должна всем и каждому!
— Саша! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце (хотя с сердцем у неё всё было в порядке). — Ты слышишь, что она говорит?! Скажи ей! Это же твоя мать! Твоя семья!
Все повернулись к Саше. Он сидел ссутулившись, глядя в пол. И Вера вдруг поняла: сейчас решится всё. Сейчас он или встанет на её сторону, или она потеряет не только деньги, но и мужа.
Саша медленно поднялся. Прошёл к окну, постоял, глядя во двор. Потом повернулся:
— Мам, — сказал он тихо, но чётко. — Давай начистоту? Ты всю жизнь этим попрекаешь: «Я вас растила, я вам всё отдала, я ночей не спала». Витька третий год на твоей шее сидит — «сыночек бизнес ищет». Димка уже пятую группу собирает — «творческая личность, не мешайте». А мы с женой, значит, должны всех тянуть? Нет. — Он покачал головой. — Я на это не подписывался. Ты хочешь большую дружную семью? Замечательно. А мы хотим просто жить. Спокойно. В своём доме. Без постоянных упрёков, без вечного «вы мне должны».
— Предатель! — свекровь всплеснула руками, и по щекам её потекли слёзы. — Сын родной! Я тебя растила одна, отец ваш пил, вы же помните! Я вам всё отдала, последнее! А вы...
— Вот! — Саша повысил голос, чего раньше никогда не делал. — Опять то же самое! «Я отдала, я растила, вы должны»! Хватит, мам. Правда, хватит. Мне сорок лет. У меня своя семья. Своя жизнь. И я имею право на неё!
Он взял Веру за руку:
— Мы уходим. Сегодня же снимем квартиру — на первое время. А потом купим свою. На деньги жены. И будем жить так, как хотим мы. Не ты, не Витька с Димкой. Мы.
Вера смотрела на него и не верила своим ушам. Это был тот самый Саша, который пять лет помалкивал, кивал, соглашался? Который боялся матери больше, чем кого-либо на свете?
— Собирайте вещи, — тихо сказал он детям, которые всё это время сидели в углу, испуганные, — мы уезжаем.
— Вы пожалеете! — кричала вслед свекровь, когда они, наскоро собрав самое необходимое, выходили из квартиры. — Всю жизнь будете жалеть! Неблагодарные!
Дверь захлопнулась.
Они стояли на лестничной площадке — вчетвером, с двумя наспех собранными сумками, — и не знали, что делать дальше.
— Пап, а мы правда уезжаем? — спросила Машенька.
— Правда, солнышко.
— А к бабушке Ане мы не вернёмся?
— Нет.
— А куда мы поедем?
Саша посмотрел на Веру:
— В гостиницу. На пару дней. А потом — в свой дом. Правда, мам?
Вера кивнула. По щекам её текли слёзы — но это были слёзы облегчения.
Они спустились вниз, вышли на улицу. Дождь закончился, и в разрывах туч проглядывало вечернее небо — розоватое, чистое.
— А мы сможем поехать в Петровку? — спросил Димка. — Пока дом ещё не продан?
— Конечно, — сказала Вера. — Обязательно поедем. Покажу вам, где я росла. Где жила ваша прабабушка.
— А мы там пожить можем? Хоть немного?
Вера задумалась. А почему бы и нет? Месяц-два — пока не найдут квартиру. Привести дом в порядок, показать детям их корни. А потом... Потом продать. Но уже без боли, без обиды. Как прощание. Как благодарность прошлому перед началом нового.
— Можем, — сказала она. — Обязательно поживём.
Они сели в машину — старенькую, но свою. Саша завёл мотор.
— Поехали? — спросил он.
— Поехали, — ответила Вера.
И впервые за пять лет она почувствовала: они едут туда, куда хотят сами. В свою жизнь. И это было правильно.
ДОРОГИЕ, поддержите мой молодой канал РЕАКЦИЕЙ и ПОДПИСКОЙ! Это занимает секунду, но очень помогает развитию проекта. Заранее спасибо! 🙏