Вечер. Кухня. За чаем сидят родители. Мать перебирает чеки из сберкнижки, отец молча смотрит в окно. Говорят о работе, о том, чтобы завтра не опоздать, о субботе — нужно помочь соседям с ремонтом. Потом — о детях: чтобы тепло одевались, чтобы поели. Никто не спрашивает: «Ты счастлив?» Такой вопрос просто не возникает.
Тишина здесь не про недосказанность — она про понимание. Чай остывает. Пора спать. Завтра будет обычный день. В той жизни вопрос о счастье был чем-то вроде вопроса о воздухе. О нём не думали, пока он был. Его не обсуждали, потому что он не был отдельной темой. Счастье не искали и не измеряли. Оно могло быть — но не обязано было присутствовать постоянно. Это был фон, на котором шла жизнь. А в центре были другие вещи: долг, порядок, близкие. Всё было устроено так, что отделять счастье от самой жизни не приходилось. Работа была не способом самореализации, а нормой — такой же естественной, как завтрак утром. Она давала ритм, круг людей, ощущение нужности. Семья была не пр