Мы с Леной облажались. В этом не было ничего героического — просто тупое бравадство. Нам нужны были замеры заброшенного завода «Керамикс» для университетского проекта по урбанистике, а дедлайн горел. «Съездим ночью, быстро, романтично даже», — сказала Лена своим беззаботным тоном. Я согласился, как дурак.
Заброшка встретила нас ледяным дыханием ноября и густым, спёртым запахом — смесью пыли, старого дерева и чего-то ещё… влажного, землистого. Как в подвале или в пустом цветочном горшке. Фонари выхватывали из мрака гигантские безглазые печи для обжига, конвейерные ленты, застывшие в последнем рывке, и груды бракованных изделий: кривых тарелок, оплывших ваз. И повсюду — статуи.
Не красивые античные копии, а странные, абстрактные формы. Глыбы глины, в которых угадывались то ли конечности, то ли щупальца, то ли скорченные фигуры. Их было десятки. Они стояли в нишах, на столах, просто в проходах, и их пустые, сглаженные лица будто следили за нами.
«Жутковато», — прошептала Лена, и её обычно звонкий голос прозвучал приглушённо, будто поглощённый толстым ковром. Я кивнул, стараясь не показать, как по спине поползли мурашки. Мы начали работу. Скрип карандаша по бумаге, щелчки лазерного дальномера — эти привычные звуки казались здесь дерзким нарушением тишины. А тишина была… тягучей. Не полной, нет. Её нарушали наши шаги, скрип половиц, и тот самый постоянный, едва уловимый шелест. Как будто кто-то в соседнем цехе медленно пересыпал сухой песок.
Легенду о хозяине, Генрихе Вотагте, одержимом скульпторе, мы знали. Местный байки. Говорили, он так и не ушёл отсюда. Считал все свои работы неудачными, искал «чистую форму». А когда фабрику закрыли, он будто бы сжёг себя в главной печи вместе со своим последним, самым большим творением. Я отмахнулся от этих сказок. Пока не увидел Печь.
Это был монстр из кирпича и металла, чёрный зев с толстыми, как в банковском хранилище, дверцами, которые были… приоткрыты. Из щели струился слабый, мертвенный жар и тот самый запах — запах обожжённой глины, острый и тошнотворный.
«Марк, смотри», — Лена стояла у стола, освещая фонариком одну из небольших статуй. Это была грубая человеческая фигура, но лицо было искажено немым криком, а вместо рук — какие-то бесформенные наросты. «Похоже, он лепил с натуры», — сказала она, и в её голосе прозвучала неуверенность.
Именно тогда шелест усилился. Он шёл не из одного места. Он окружал нас, нарастая, как шорох тысяч сухих листьев. Я повернулся, и свет моего фонаря выхватил из темноты в дальнем конце цеха… движение.
Это была тень. Нет, не тень. Форма. Она медленно отделилась от груды старой глины у стены. Материал, казалось, оживал, стекал, собирался в нечто высокое и неестественно узкое. Оно выпрямилось. Два метра, наверное. Больше. Его контуры плыли, но я различил длинные, тонкие конечности — их было слишком много, они шевелились независимо друг от друга, как щупальца спрута или ветви мертвого дерева. Лица не было. Только гладкая, запекшаяся поверхность, на которой свет фонаря отражался тусклыми пятнами, как на старой, потрескавшейся глазури.
Гончар.
Он не зарычал. Не закричал. Он просто начал двигаться. Его шаги были беззвучными, но тело издавало тот самый сухой, скребущий звук — скрежет керамики о керамику. Он шёл прямо на нас, не спеша, уверенно, будто знал, что мы никуда не денемся.
«Беги!» — крикнул я, хватая Лену за руку.
Начался кошмар. Бесконечные цеха превратились в лабиринт. Мы метались между станками, спотыкаясь о черепки. Гончар не бежал. Он преследовал. Он появлялся то в конце коридора, то из-за угла, то его силуэт возникал в окне соседнего помещения. Он знал это место. Он был его частью.
В какой-то момент мы заблудились. Лена, задыхаясь, упёрлась руками в колени. «Я не могу…»
И тут он вышел из-за печи, в десяти метрах от нас. В свете наших дрожащих фонарей я наконец разглядел его подробнее. Его «тело» было покрыто отпечатками — отпечатками пальцев, ладоней, даже, мне показалось, лиц. Как будто он был слеплен из десятков тел, слитых воедино и запечённых в единую, ужасную форму. Он протянул одну из своих многочисленных «рук». Из кончиков его пальцев сочилась тёмная, липкая масса. Сырая глина. Пахнущая могильной холодной землёй.
Он двинулся к нам быстрее. Мы рванули наугад и влетели в небольшое помещение, похожее на мастерскую. На пыльном верстаке стояли десятки фигурок — неуклюжих, кривых, с явными дефектами. Бракованные работы Вотагта.
И тут Лену осенило. Её глаза загорелись отчаянной надеждой. «Он ненавидел неудачи!» — выдохнула она и, схватив с верстака первую попавшуюся нелепую статуэтку — корчащегося гномика с отколотым ухом, — изо всех сил швырнула её в приближающегося монстра.
Фигурка разбилась о его грудь с сухим треском.
Гончар замер. Полное, оглушающее замирание. Его «голова» медленно склонилась, «смотря» на осколки у своих ног. Из его тела вырвался звук — не крик, а долгий, тоскливый скрип, как скрип ржавых петель огромной двери. В нём слышалась неподдельная боль, оскорбление, древняя, не утихающая ярость.
Он забыл про нас. Все его внимание, вся его немая ярость сосредоточилась на осколках. Он опустился на колени (если это можно было назвать коленями) и начал медленно, с болезненной тщательностью, собирать черепки, пытаясь соединить их липкой глиной, сочившейся из его рук.
«Беги к выходу! Я отвлеку его!» — шикнула Лена и, схватив ещё две фигурки, бросилась вглубь мастерской, разбивая их о стены. Каждый звон разбивающейся керамики заставлял монстра вздрагивать и издавать тот жуткий скрип.
Это был наш шанс. Я рванул к знакомому проходу, что вёл на лестницу и к выходу. Сердце колотилось о рёбра. Я не оглядывался. Я слышал за спиной ещё один звон, крик Лены — короткий, обрывающийся — и затем… тишину. Гробовую, густую тишину, нарушаемую лишь моими собственными шагами и прерывистым дыханием.
Я вылетел на морозный ночной воздух, к нашей машине. Не останавливаясь, завёл мотор и умчался, давя на газ, пока чёрные корпуса завода не скрылись в темноте за спиной.
Лена не вышла.
Я сообщил в полицию. Они обыскали завод. Нашли следы нашей паники, разбитые статуэтки. Лену не нашли. Её куртка валялась у входа в мастерскую. Следователь сказал, что, возможно, она где-то прячется в шоке или… он не договорил.
Но я знаю правду. Я видел его работу.
Иногда, в полной тишине, мне кажется, я слышу тот сухой шелест. Я больше не могу заходить в художественные галереи. Вид гончарного круга или просто запах влажной земли из цветочного магазина вызывают во рту привкус страха. Я выжил. Но я знаю, что где-то там, в пыльном царстве Гончара, пополнилась его коллекция. И среди новых, «удачных» работ, обретших свою «чистую форму» в огне печи, теперь есть одна… с очень знакомыми, навсегда застывшими в безмолвном ужасе чертами лица.
Мой канал на Rutube "СТРАШИЛКИ НА НОЧЬ"
Страшные истории - подборка
Любите страшные истории? Подписывайтесь на канал, ставьте палец вверх и пишите комментарии! Отличного Вам дня!
