Октябрь 1980 года. Восточная Сибирь. Во время снежной бури егерь Андрей Вершинин находит в лесу полуобмороженную девушку по имени Света Мельникова. Она бежит от особняка, где под видом легальной работы держат молодых женщин для обслуживания «важных гостей» — высокопоставленных чиновников и бизнесменов. Несмотря на собственные травмы прошлого и риск для жизни, Андрей решает помочь ей. Их путь — через метели, погони и морозы — приведёт к разоблачению жестокой преступной сети и станет шансом на искупление для самого Андрея.
Октябрь 1980 года. Восточная Сибирь.
Снежная буря накрыла лес так внезапно и яростно, будто сама природа решила смести всё живое с лица земли. Ветер выл, рвал ветви, швырял снег горстями в лицо. Видимость — метров три, не больше. Температура падала стремительно: минус пятнадцать. Скоро будет двадцать. Глухие леса Восточной Сибири не прощают ошибок. Это знает каждый, кто живёт в их объятиях достаточно долго. Здесь нет места слабости, нерешительности, жалости к себе. Либо ты сильнее природы, либо она берёт своё — тихо, холодно, безжалостно.
Андрей Вершинин усвоил этот урок давно, ещё на Эльбрусе, когда впервые увидел, как гора забирает тех, кто недооценил её. Но тогда он был молод, полон сил и уверенности. Тогда казалось, что смерть — это что-то далёкое, чужое, что случается с другими. Теперь он знал иначе.
Тридцать девять лет. Восемь из них он водил группы на Эльбрус — высочайшую вершину Европы, пять тысяч шестьсот сорок два метра над уровнем моря. Инструктор альпинизма первой категории, опыт, знания, репутация безупречная. Люди шли к нему специально, записывались за полгода. «С Вершининым дойдёшь», — говорили в альпклубе. «Он лучший».
Год назад его группа сорвалась. Пятеро человек: трое мужчин, две женщины, возраст от двадцати пяти до сорока двух, все опытные, все проверенные. Николай Граммов, инженер из Москвы, третий раз на Эльбрусе. Игорь Костин, учитель физкультуры из Ленинграда, спортсмен. Марина Белоголовая, врач, альпинистка второго разряда. А на третьем — журналистка, писавшая репортаж о восхождении. И Сергей Власов, студент МГУ, мечтавший покорить семь вершин мира.
Погода была хорошей, прогноз обещал ясно, ветер слабый, маршрут стандартный — по южному склону, самый простой. Они вышли рано, в четыре утра; налобные фонари освещали тропу. Настроение — приподнятое, шутки, смех, песни. Подъём шёл по плану: к полудню достигли высоты четырёх тысяч восьмисот метров, привал, обед. Все чувствовали себя хорошо, никаких признаков горной болезни. Андрей проверял снаряжение каждый час: карабины, страховочные тросы, ледорубы. Всё в порядке.
Дальше начался технически сложный участок — скальная стена с наклоном сорок градусов. Надо было проходить со страховкой сверху. Андрей поднялся первым, забил крюк в скалу, закрепил трос, проверил, потянул изо всех сил. Держит.
— Готово! — крикнул он вниз. — Страховка надёжная, по одному!
Первым пошёл Николай — опытный, уверенный. Карабкался ловко. Дошёл до середины стены, ещё десять метров — и вдруг щелчок: металлический, короткий, страшный. Карабин лопнул.
Николай сорвался, закричал, полетел вниз. Страховочный трос должен был остановить падение, но трос тоже лопнул — не выдержал нагрузки, старый, изношенный, с микротрещинами. Николай упал на остальных, сбил их со страховки. Все пятеро полетели в снежную пропасть. Глубина — двести метров, может, триста. Крики, эхо, тишина.
Андрей остался один, висел на скале, не мог поверить. Смотрел вниз — белая бездна, ничего не видно.
— Николай! Игорь! Марина! — кричал он. — Отзовитесь!
Тишина.
Он спустился быстро, рискованно, без страховки. Добрался до места падения, нашёл их внизу — под снегом, тела переломаны. Все пятеро — мёртвы.
Андрей вызвал спасателей и полицию, ждал три часа. Сидел рядом с телами, в оцепенении. Не мог думать, не мог чувствовать. Когда спасатели прибыли, забрали тела. Андрея отвезли на базу, допрашивали сразу — жёстко, подробно.
— Что случилось?
— Карабин лопнул, трос тоже.
— Вы проверяли снаряжение?
— Да, утром всё было в порядке.
— Откуда снаряжение? Со склада базы? Выдали вчера?
Следствие длилось три месяца. Экспертиза установила: карабины были старые, 1960-х годов выпуска, ресурс исчерпан. Тросы — с микротрещинами от многократных нагрузок. База выдала бракованное снаряжение: халатность, экономия на безопасности.
Виновных нашли быстро. Заведующий складом Петров хранил режим, неправильно не списывал изношенное. Директор базы Семёнов знала о проблемах, но не выделяла деньги на новое снаряжение. Их вызвали на комиссию.
Петров оправдывался:
— Бюджет маленький, не хватает на всё.
Семёнов кивала:
— Да-да, нужны деньги, просили у вышестоящих, но...
Наказание оказалось смешным: Петрову — выговор, Семёнову — строгий выговор. Оба остались на своих должностях.
А Андрея лишили лицензии без права восстановления. Основание: не проверил снаряжение должным образом, не заметил неисправность, нарушил технику безопасности.
На заседании комиссии Андрей пытался оправдаться:
— Я проверял утром! Карабины выглядели нормально, трещин не было видно!
— Должны были заметить, — холодно сказал председатель комиссии. — Вы инструктор, вы отвечаете за жизни. За всё отвечаете.
— Но снаряжение выдали бракованное! Петров виноват! Семёнов!
— Петров и Семёнов понесут административное наказание. Вы — профессиональное: лишение лицензии, занесение в чёрный список. Решение окончательное.
Андрей хотел спорить, доказывать, но понял — бесполезно. Решение принято заранее: нужен крайний. И крайним сделали его. Удобно. Инструктор всегда отвечает.
Он вышел из здания комиссии, сел на скамейку, смотрел на горы вдали — на Эльбрус, белую вершину, красивую, смертельную.
Пять человек мертвы. Пять семей разрушены: дети без отцов, жёны без мужей, матери без сыновей. И всё из-за старых карабинов, которые пожалели заменить.
Андрей чувствовал вину — тяжёлую, давящую. Хотя понимал: виноват не он один. Виновата система, халатность, безразличие. Но это не утешало.
Родственники погибших подали в суд. Гражданский иск — требовали компенсацию. Пять дел одновременно. Андрея вызывали на заседания раз за разом. Он смотрел в глаза матерям, жёнам, детям, слышал их вопросы:
— Почему? Почему вы не спасли? Почему?
Не мог ответить. Молчал.
Суд признал базу виновной, назначил выплаты — небольшие. По пять тысяч рублей каждой семье. Смешная сумма за человеческую жизнь. Андрея признали частично виновным, обязали выплатить по тысяче рублей каждой семье. Итого — пять тысяч, полторы годовые зарплаты.
Он не спорил, согласился, продал машину, отдал деньги — всё до копейки. Остался ни с чем: без работы, без денег, без будущего.
Жена не выдержала. Светлана Петровна. Десять лет брака. Любили друг друга когда-то — или казалось, что любили. Она ушла через полгода после суда. Не из-за денег, не из-за позора. Из-за того, что Андрей перестал быть собой — замкнулся, молчал днями, смотрел в одну точку.
Распадался на части в холодном поту, кричал. Слышал голоса падающих людей: пять голосов, пять имён.
— Николай кричал: «Держи меня! Не дай упасть!»
— Игорь: «Андрей, помоги!»
— Марина: «Больно… Так больно…»
— Анна: «Я не хочу умирать, пожалуйста…»
— Сергей: «Мама… Мамочка…»
И он ничего не мог сделать. Только смотреть, как они падают, исчезают, умирают.
Светлана пыталась помочь: водила к психологу, лечили таблетками, сеансами, разговорами. Не помогало. Однажды ночью она села рядом с ним на кровати. После очередного кошмара Андрей сидел, обнимал колени, дрожал.
— Андрей, — сказала она тихо, — прости. Я не могу больше. Ты жив… Но ты умер. Я не знаю, как тебя вернуть. Я пыталась. Честно. Но не могу. Устала.
Он посмотрел на неё, увидел слёзы, понял.
— Уходи, — сказал он. — Ты права. Я умер. Не стоит тебе жить с мертвецом.
Она собрала вещи на следующий день, уехала к матери в Воркуту. Андрей не останавливал, не звонил, не писал. Остался один — в пустой квартире, без работы, без жены, без смысла.
Пил месяц — с утра до вечера, водка дешёвая, три рубля за бутылку. Напивался до беспамятства, просыпался на полу, снова пил. Хотел умереть, но не хватало смелости — или глупости, не знал точно.
Однажды увидел объявление в газете: «Требуется егерь на лесной кордон, удалённое место, восемьдесят километров от посёлка. Зарплата — сто двадцать рублей. Жильё предоставляется».
Подумал: это выход. Не самоубийство, но побег — от людей, от прошлого, от себя. Подал заявление. Его взяли без вопросов. Лесничий Фёдор Степанович посмотрел документы, увидел строчку: «Инструктор альпинизма, первая категория. Лицензия аннулирована».
— Что случилось? — спросил он.
— Группа сорвалась. Пятеро погибли.
— Твоя вина?
— Моя, частично. Суд так решил.
Фёдор Степанович кивнул:
— Понятно. Тяжело тебе, вижу. Лес поможет. Там думать некогда — выживать надо. Работа тяжёлая, физическая. Устанешь — не до дум. Справишься?
— Справлюсь.
— Тогда бери вещи. Завтра вылетаешь.
Андрей прилетел на кордон в феврале. Зима в разгаре: мороз минус тридцать, снега по пояс. Изба — старая, но крепкая: печь, нары, стол, рация.
Первые месяцы были тяжёлыми. Одиночество давило сильнее, чем ожидал. Тишина звенела в ушах. Ночами снились кошмары — те же лица, те же крики. Андрей просыпался, растапливал печь, пил из фляги водку, пытался забыться. Не получалось.
Но постепенно лес начал лечить — медленно, незаметно, но верно. Работа физическая помогала: обходы по тридцать километров, колка дров, ремонт избы, проверка капканов, учёт зверя. Тело уставало так, что некогда было думать. А по вечерам, когда садился у печи с кружкой чая и слушал тишину, понимал: здесь его никто не судит — ни люди, ни горы, ни прошлое.
Лес безразличен к человеческим трагедиям. Ему всё равно, кто ты и что сделал. Важно только одно: выживешь или нет.
Андрей уже привык, научился жить один, перестал пить. Кошмары стали реже. Лицо обветрилось, заросло бородой. Руки огрубели. В зеркале он видел другого человека — не того столичного инструктора в спортивной куртке, а лесного зверя: жёсткого, молчаливого, живущего по своим законам.
Лучше ли ему стало — не знал. Но хотя бы перестал чувствовать себя мёртвым.
***
В ту октябрьскую ночь Андрей возвращался с дальнего обхода. Проверял капканы на соболей, следил за медвежьими берлогами. Ходил с утра, прошёл километров двадцать пять. Планировал вернуться до темноты, но задержался: один капкан сломался, пришлось чинить.
Когда пошёл обратно, начало темнеть, а потом налетела метель — быстро, неожиданно. Небо почернело, ветер взвыл, снег повалил густой стеной. За пять минут видимость упала до нуля. Андрей ругнулся сквозь зубы: надо было раньше выходить. Теперь застрял. До кордона — пятнадцать километров. По хорошей погоде — три часа ходу. В такую метель — пять, может, шесть. Если не заблудишься.
Компас был, фонарь был, но толку от них мало, когда не видишь дальше вытянутой руки. Андрей шёл медленно, осторожно, тропу запоминал моментально, ориентировался по деревьям, по памяти. Тайгу знал хорошо — восемь месяцев здесь, каждую поляну изучил. Но ночью в метель всё меняется: деревья становятся одинаковыми, ориентиры теряются, легко свернуть не туда, уйти в распадок, откуда не выберешься до утра.
Ветер бил в спину, толкал вперёд. Снег хлестал по лицу, забивался за воротник, под шапку. Холодно. Минус двадцать уже, не меньше. Андрей шёл, считая шаги: тысяча шагов — примерно километр. Прошёл пять тысяч. Значит, десять километров осталось. Ещё два часа — выдержит, не впервой.
И вдруг увидел силуэт. Сначала подумал — галлюцинация. Бывает в метель, когда усталость и холод сбивают с толку, мозг начинает придумывать картинки. Но силуэт двигался — шёл навстречу. Нет, не шёл — бежал. Спотыкался, падал, вставал, снова бежал.
Человек. Андрей остановился, прищурился. Фонарь выхватил из темноты фигуру: женщина, молодая, лет двадцать, не больше. Платье лёгкое, домашнее, до колен, босая. Волосы растрёпаны, прилипли к лицу. Лицо белое, в царапинах, губы синие. Бежит по снегу босиком, в платье, в минус двадцать! Безумие.
Андрей рванул вперёд, преградил ей путь, схватил за плечо. Она дёрнулась, попыталась вырваться, билась, как загнанный зверь, царапала руки, пыталась оттолкнуть. Глаза — дикие, безумные от ужаса.
— Стой! — крикнул Андрей сквозь вой метели. — Я не причиню вреда! Стой!
Она не слышала — или не понимала. Билась, кричала что-то невнятное. Андрей держал крепко, но не грубо, не хотел ранить — просто не давал вырваться.
— Послушай, ты замёрзнешь! Я помогу, слышишь?
Она всматривалась в его лицо. Секунду, две. Зрачки расширены, дыхание рваное. Потом что-то щёлкнуло в её глазах: страх не исчез, но изменился — из животного стал человеческим. И вдруг она вцепилась в него мёртвой хваткой. Руки обхватили шею, прижалась всем телом, вжалась, как ребёнок в мать, дрожала всем телом — мелко, судорожно.
— Не отдавайте меня им! — голос сорванный, хриплый. — Пожалуйста, не отдавайте! Там… там все мёртвые! Я видела! Они убьют меня!
Андрей замер. Мозг пытался обработать информацию: девушка, босая, в метель, бежит от кого-то, говорит о мёртвых. Что за чертовщина?
— Тихо, — сказал он. — Тихо. Никто тебя не тронет. Я егерь. Понимаешь? Егерь. Живу тут, на кордоне. Отведу тебя туда, отогрею, расскажешь всё.
Она не отпускала, прижималась сильнее. Андрей почувствовал, как её ноги подкашиваются — обморожение. Долго не протянет.
— Держись, — сказал он. — Сейчас понесу.
Снял с себя куртку, закутал её, поднял на руки. Лёгкая — килограммов сорок пять, не больше, истощённая. Андрей развернулся и пошёл к кордону — быстро, насколько позволял снег.
Она прижималась к его груди, дрожала, бормотала что-то невнятное. Андрей не слушал, сосредоточился на дороге. До кордона — километров десять. Полтора часа, может, два. Снег хрустел, ветер выл, но он шёл — шаг за шагом, считал про себя: тысяча, две тысячи, три…
Руки затекали, спина ломила, ноги проваливались в снег по колено, но он не останавливался. Не мог. Потому что если остановится — замёрзнут оба.
Через час увидел огонёк — слабый, далёкий. Окно кордона. Андрей ускорился. Ещё полчаса. Ещё чуть-чуть.
Когда дошёл до крыльца, ноги еле держали. Пнул дверь ногой — она распахнулась. Тепло ударило в лицо. Печь горела — с утра растопил, угли ещё тлели.
Андрей занёс девушку внутрь, захлопнул дверь. Метель осталась снаружи, выла, царапалась в окна. Положил её на нары у печи, стащил мокрое платье. Под ним — голое тело: синяки на рёбрах, на бёдрах, следы верёвки на запястьях — глубокие, тёмные. Ноги белые, пальцы не шевелятся — обморожение второй степени, может, третьей.
Андрей накрыл её своим тулупом, подбросил дров в печь, поставил чайник, растёр ноги снегом — старый способ, помогает от обморожения. Потом — сухой тряпкой, потом укутал в шерстяные носки.
Она не открывала глаз, дышала тяжело, с хрипом. Губы посинели, пульс слабый. Андрей влил ей в рот глоток тёплой воды. Она закашлялась, захлебнулась, но проглотила. Жива. Пока живая.
Андрей сел на табурет у печи, смотрел на неё. Молодая. Лет двадцать. Лицо красивое, даже под слоем грязи и крови. Волосы тёмные, длинные. Тело истощённое, синяки свежие — недельной давности.
Кто она? Откуда? От кого бежала? И главное — что за «они», которых она так боится?
Андрей встал, подошёл к окну, выглянул. Метель бушевала, видимость — ноль. Если кто гнался за ней, то в такую погоду не пойдёт — переждут до утра. Значит, времени есть до рассвета — часов десять. Надо решить, что делать.
Рация. Можно выйти на связь с посёлком, сообщить — пусть присылают вертолёт, милицию, кого там надо. Пусть разбираются.
Но девушка говорила: «Там важные люди». Что, если она права? Что если замешаны те, кто выше закона? Тогда рация — смертный приговор и ей, и ему.
Андрей вернулся к печи, налил себе чаю, сел, смотрел на спящую девушку. Думал. За окном выла метель, лес гудел, ветер рвал крышу. Решение надо принимать. Но какое?
Она очнулась через три часа. Открыла глаза, секунду смотрела в потолок, не понимая, где находится. Потом резко села, охнула, схватилась за голову.
— Тихо, — Андрей протянул ей кружку. — Пей. Чай с мёдом.
Она взяла кружку дрожащими руками, пила жадно, обжигаясь. Потом поставила на пол, посмотрела на Андрея.
— Вы… Вы меня спасли?
— Нашёл в лесу. Ты бежала босиком, в платье, чуть не замёрзла.
Она вздрогнула, обняла себя руками.
— Они гнались за мной…
— Не видел никого. Метель сильная. Если гнались — отстали.
Она выдохнула, облегчённая, но страх не ушёл из глаз.
— Меня зовут Андрей, — сказал он. — Андрей Вершинин. Егерь. Служу тут, на кордоне.
— Света, — прошептала она. — Света Мельникова.
— Света. Хорошо. Теперь расскажи мне: что случилось? От кого ты бежала? Кого боишься?
Она молчала, смотрела в огонь. Руки сжимали кружку до побелевших костяшек.
— Не заставляю, — добавил Андрей. — Но если хочешь, чтобы я помог, мне нужно знать всё.
Света вздохнула, закрыла глаза, потом заговорила. Голос тихий, дрожащий, слова медленные, с паузами.
— Два месяца назад я жила в Братске, работала официанткой в столовой при алюминиевом заводе. Зарплата — восемьдесят рублей. Снимала комнату в коммуналке за двадцать. Оставалось шестьдесят на еду, одежду, лекарства. Мать болела — диабет, тяжёлая форма. Инсулин дорогой — тридцать рублей за упаковку, хватает на две недели. Итого — шестьдесят рублей в месяц только на лекарства. Ничего не оставалось.
Я искала подработку, где могла: мыла полы в школе, продавала билеты в кинотеатре, шила по ночам на дому. Спала по четыре часа. Уставала до изнеможения, но денег всё равно не хватало.
Однажды в столовую зашла женщина. Хорошо одета: пальто дорогое, драповое, коричневое; сапоги кожаные на молнии; причёска аккуратная, уложенная волнами; макияж — неброский. Возраст — лет сорок, лицо строгое, но не злое.
Села за столик у окна, заказала чай с лимоном. Я обслуживала, принесла чай, сахар, печенье.
— Девушка, как вас зовут?
— Света.
— Света… Красивое имя. Вы работаете здесь давно?
— Год.
— Понятно. Нравится?
Я пожала плечами:
— Нормально. Зарплата маленькая. Но куда идти? Образования нет. Только школа.
Женщина кивнула:
— Пейте чай.
Смотрела на меня оценивающе.
— Скажите, вас не интересует подработка? Хорошо оплачиваемая.
Я насторожилась. Подработка за хорошие деньги обычно означает что-то нехорошее. Знала девушек, которым предлагали «хорошо оплачиваемую работу». Потом те пропадали или возвращались другими — сломленными, больными, молчаливыми.
— Какая подработка?
— Ничего сложного. Нужны девушки на банкет, закрытое мероприятие. Дом отдыха в лесу, три дня. Обслуживание стола, уборка номеров, вежливое общение с гостями. Всё прилично, серьёзная организация. Оплата — пятьдесят рублей в день. Итого — сто пятьдесят за три дня.
Сто пятьдесят рублей! Почти две зарплаты — за три дня! Я колебалась.
— А почему так много? Обычно за такую работу меньше платят.
— Потому что место удалённое. Потому что гости важные. Требуется конфиденциальность и хорошее обслуживание. Девушки должны быть приятны, вежливы, аккуратны. Таких не просто найти.
Я подумала: матери нужны лекарства. Две упаковки инсулина — сто пятьдесят рублей. Это два с половиной месяца лекарств. Можно запастись.
— Я подумаю.
— Подумайте.
Женщина достала визитку — картонную, с тиснением: «Екатерина Сергеевна Новолковская, менеджер по персоналу, турбаза „Сосновый Бор“». Телефон.
— Если решите — позвоните. Набираем шесть девушек. Мест осталось мало.
Я взяла визитку. Вечером рассказала подруге Лене. Та работала на том же заводе — швеёй в цеху пошивки спецодежды. Зарплата — семьдесят рублей, тоже нуждалась в деньгах.
— Поедем вместе, — сказала Лена. — Вдвоём не страшно. Если что — вместе драпанем.
— Договорились.
Они позвонили на следующий день. Екатерина Сергеевна обрадовалась:
— Отлично, девочки! Приезжайте завтра в десять утра. Адрес записывайте: улица Ленина, дом двенадцать, контора турбазы. Привезите документы.
Они приехали вовремя. Контора оказалась в обычном двухэтажном здании. Вывеска: «Турбаза „Сосновый Бор“. Приём заявок». Внутри — чисто, уютно, на стенах — плакаты с пейзажами, фотографии счастливых отдыхающих.
За столом сидела Екатерина Сергеевна, улыбалась приветливо:
— Проходите, девочки, садитесь. Сейчас оформим.
Они подписали договор — стандартный бланк: название турбазы, реквизиты, условия работы, оплата — сто пятьдесят рублей, печать, подпись. Всё выглядело официально, легально. Света успокоилась: может, зря боялась? Нормальная работа.
— Выезжаем послезавтра, — сказала Екатерина Сергеевна. — Встреча у автовокзала. Всё метко. Возьмите вещи на три дня: одежду удобную, тёплую. Там лес, прохладно. Не опаздывайте.
Они кивнули, разошлись довольные.
Послезавтра приехали к автовокзалу в семь утра. Ждали ещё четыре девушки. Все молодые, лет двадцать пять. Одна — Ира, работала продавцом в магазине. Вторая — Ольга, уборщицей в больнице. Третья — Таня, няней в детском саду. Четвёртая — Настя, кассиром в кинотеатре. Все из простых семей, все нуждались в деньгах, все поверили в хорошую работу.
Подъехал автобус — ПАЗ-652, второй модели, старый, но чистый, кузов синий, окрашен недавно. Водитель — молчаливый, лет пятьдесят, лицо угрюмое, не смотрел на девушек.
Екатерина Сергеевна села впереди. Девушки разместились сзади. Автобус тронулся.
— Поехали, девочки! Дорога не близкая. Часов три-четыре. Устраивайтесь поудобнее.
Ехали долго: сначала по асфальту — мимо города, мимо посёлков. Потом по грунтовке — всё меньше домов, всё больше леса. Потом — по лесной дороге, узкой, ухабистой. Ветки царапали окна, снег лежал по обочинам толстым слоем.
Света смотрела в окно: деревья, снег, тишина. Ни посёлков, ни людей. Всё глубже в лес.
Лена шепнула ей на ухо:
— Далеко-то… Правда?
— Да. Но она же сказала: удалённое место. Турбаза в лесу.
— А если что-то не то?
— Тогда драпаем вместе. Договорились?
— Договорились.
Приехали к вечеру. Особняк стоял на поляне, окружённый лесом: двухэтажный, кирпичный, выкрашенный в жёлтый цвет, крыша красная, черепичная, окна большие, со ставнями. Красиво, добротно. Но вокруг — забор высокий, бетонный, метров три, сверху — колючая проволока. Ворота — железные, массивные, открываются электроприводом. Охрана — двое мужчин в чёрной форме, рации на поясах.
Света насторожилась: зачем турбазе такой забор и охрана с рациями?
Девушек завели внутрь. Холл — большой, чистый, мебель дорогая, на стенах — картины в рамках, люстра хрустальная. Пахло свежестью и дорогим освежителем воздуха.
Екатерина Сергеевна провела их на второй этаж, показала комнаты: две большие, трёхместные, мебель новая, шкафы, тумбочки. Ванная — с горячей водой, кафель белый, чистый, полотенца пушистые.
Света с Леной и Ирой поселились в одной комнате, остальные — в другой.
— Ничего себе! — прошептала Лена. — Как в санатории! Я в таком никогда не жила.
— Слишком хорошо, — ответила Света тихо. — Мне не нравится. Почему забор? Охрана? Ворота на замке? Как в тюрьме.
— Может, от воров? Лес кругом, браконьеры, всякие…
— Может быть. Посмотрим.
Вечером их собрали в столовой — большой комнате на первом этаже. Стол длинный, накрытый белой скатертью, стулья мягкие, посуда красивая, фарфоровая. На столе — еда: салаты, мясо, хлеб, компот.
Екатерина Сергеевна объяснила правила:
— Завтра приедут гости — важные люди: руководство области, чиновники, предприниматели. Вы будете обслуживать стол: подавать блюда, убирать посуду. Вежливо, улыбайтесь, не задавайте вопросов. Понятно?
Девушки кивнули:
— Понятно.
— Ещё одно: документы ваши заберём для оформления пропусков. Это закрытое мероприятие, требуется учёт всех присутствующих. Вернём через три дня, когда уедете.
Света почувствовала холодок внутри. Документы забирают? Зачем? Какие пропуска?
— А телефоны? — спросила Ира.
— Телефоны тоже сдайте. Связь здесь не ловит. Всё равно бесполезны. К тому же — конфиденциальность. Гости важные, не хотим утечек информации.
Девушки переглянулись. Настя спросила:
— А если нам домой позвонить надо? Родителям?
— Позвоните с нашего телефона через администратора. Он наберёт.
Девушки сдали документы, телефоны. Остались без связи, без удостоверений личности.
Света чувствовала тревогу, нарастающую, но молчала. Может, правда, просто перестраховка? Гости важные, конфиденциальность…
Ночью не спала. Лежала, смотрела в потолок. Лена рядом спала, сопела тихо. Ира тоже спала. А Света думала: «Что-то не так. Что-то не так». Но контракт подписан, деньги обещаны, ехать назад — поздно.
Утром гости приехали. Три машины — «Волги» чёрные, блестящие, начищенные до зеркального блеска, номера особые, правительственного образца.
Вышли мужчины — пятеро, возраст от сорока до шестидесяти. Пиджаки дорогие, костюмы импортные, галстуки шёлковые, часы золотые. Лица — важные, уверенные, привыкшие к власти. Говорили громко, смеялись, хлопали друг друга по плечам.
Девушек построили в ряд в холле, представили:
— Вот наши помощницы. Будут вас обслуживать. Все проверенные, надёжные.
Мужчины оглядели девушек медленно, оценивающе. Света почувствовала себя товаром на витрине — не человеком, а вещью.
Один из мужчин — крупный, лысый, с тяжёлым подбородком — смотрел на неё долго, прищурившись, потом кивнул Екатерине Сергеевне. Та улыбнулась:
— Всё в порядке, девочки. За работу!
День прошёл нормально. Девушки накрывали стол в большой гостиной: стелили скатерти, расставляли тарелки, приборы, подавали блюда — шашлык, салаты, закуски, фрукты.
Гости сидели, пили коньяк, ели, разговаривали о делах, бюджетах, контрактах, распределении средств. Света слушала краем уха, понимала мало, но запоминала лица, голоса — может, пригодится.
Вечером ситуация изменилась. Гости выпили много, разговоры стали громче, грубее, шутки — пошлее.
Один из мужчин — крупный, лысый — подозвал Свету:
— Девочка, иди сюда.
Света подошла. Налила ему коньяка. Хотела отойти, но он схватил за руку:
— А теперь посиди со мной. Поговорим.
— Я… я работаю. Надо убирать…
— Посиди, говорю! — голос стал жёстким, хватка — крепкой. — Или тебе работа не нужна?
Продолжение следует...