Я везла отцу его любимый торт «Наполеон» через весь город в новогоднюю ночь, не зная, что этот визит перевернет всю мою жизнь. Маленькая коробочка в холодильнике у папы откроет такую семейную тайну, что я пожалею о своем любопытстве.
***
«Катюш, ну куда ты в такую метель собралась? — Андрей перегородил мне дорогу к прихожей. — Посмотри в окно! Видимость нулевая, пробки по всему городу!»
«Отстань, — я уже натягивала пуховик. — Папа один сидит в Новый год. Обещала привезти ему торт».
«Твой отец взрослый мужик, переживет один вечер. Мы же планировали встретить Новый год дома, с детьми».
Я развернулась так резко, что Андрей отшатнулся.
«Мой отец овдовел полгода назад! Ему шестьдесят восемь! Это первый Новый год без мамы, ты вообще понимаешь?»
Муж поднял руки в примирительном жесте.
«Понимаю, понимаю. Но Катя, давай я поеду вместо тебя? Или хотя бы с тобой?»
«Не надо. Посиди с Машей и Димкой. Я быстро, туда-обратно. Три часа максимум».
Андрей вздохнул и кивнул. Мы вместе уже двенадцать лет, он знает — когда я решила, переубедить невозможно.
Я действительно волновалась за папу. После маминой смерти он будто съежился, постарел лет на десять. Раньше такой энергичный, всегда что-то мастерил в гараже, ездил на рыбалку с друзьями. А теперь сидит дома, в их с мамой квартире на окраине, смотрит телевизор и отмахивается от моих предложений переехать к нам.
«Не хочу вам мешать, доченька, — повторял он каждый раз. — У вас своя жизнь, дети. А я тут привык, все родное».
Метель действительно была жуткая. Дворники не успевали чистить дороги, машины ползли со скоростью двадцать километров в час. Обычные сорок минут пути растянулись на два с половиной часа.
Когда я наконец припарковалась у папиного подъезда, было уже половина одиннадцатого. В окнах горел свет — значит, не спит. Я схватила с заднего сиденья пакет с тортом и бутылку шампанского и побежала к подъезду.
Поднимаясь на четвертый этаж, я репетировала, что скажу. «С Новым годом, папуль! Смотри, что я тебе привезла!» Нет, слишком фальшиво весело. «Привет, пап. Решила, что ты не должен встречать праздник один». Тоже не то.
Я позвонила в дверь. Никто не открывал. Позвонила еще раз, подольше. Тишина.
«Папа! Это я, Катя!» — постучала я в дверь.
Сердце екнуло. А вдруг ему плохо? Я полезла в сумку за ключами — папа дал мне запасные после маминых похорон, «на всякий случай».
«Папа, я сейчас зайду!» — крикнула я и повернула ключ в замке.
Квартира встретила меня теплом и запахом жареной картошки. В прихожей горел свет, из кухни доносилась тихая музыка — радио, которое папа всегда слушал.
«Пап? Ты где?»
Я прошла на кухню. Пусто. На плите стояла сковородка с остатками ужина. На столе — грязная тарелка, кружка, открытая банка огурцов.
«Папа!»
Заглянула в зал. Телевизор работал, но папы не было. Ванная пустая. Осталась только спальня.
Я толкнула дверь и замерла.
Папа сидел на кровати, спиной ко мне, и плакал. Тихо, сдержанно, как плачут мужчины, когда думают, что их никто не видит. В руках он держал какую-то фотографию.
«Пап...»
Он вздрогнул и быстро вытер лицо рукавом халата.
«Катюша? Ты как... я не слышал звонка».
«Извини, я испугалась, когда ты не открыл. Решила, что тебе плохо».
Папа кивнул, спрятал фотографию в тумбочку и повернулся ко мне. Глаза красные, лицо осунувшееся.
«Все нормально, доченька. Просто задумался».
Я подошла, обняла его за плечи.
«Я знаю, папуль. Знаю, как тебе тяжело. Первый Новый год без мамы...»
Он покачал головой.
«Не только поэтому».
Повисла пауза. Папа явно хотел что-то сказать, но не решался.
«Что-то случилось?» — я присела рядом на кровать.
«Катя... — он потер лицо руками. — Есть вещи, которые я должен был тебе рассказать давно. Но не мог. А теперь... наверное, пора».
У меня похолодело внутри.
«Ты болен? Пап, у тебя что-то нашли?»
«Нет-нет, со здоровьем все в порядке. Это... о маме. И обо мне. О нас».
Он замолчал, подбирая слова. Я ждала, чувствуя, как нарастает тревога.
«Твоя мама... мы с ней... — папа сглотнул. — Катюша, у мамы был еще один ребенок. До тебя. Сын».
Я уставилась на него, не понимая.
«Что? Какой сын?»
«Ей было девятнадцать. Она была студенткой, он — ее однокурсник. Парень из обеспеченной семьи, красавчик. Закрутили роман, мама забеременела. А он испугался, сбежал. Родители отправили его учиться в другой город».
Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.
«Мама родила мальчика. Назвала Павликом. Но поднять его одной она не могла — стипендия копеечная, родители в деревне, сами еле концы с концами сводили. Пришлось отдать в детский дом».
«Почему ты мне никогда не говорил?» — мой голос прозвучал чужим.
«Маме было очень больно об этом вспоминать. Она всю жизнь себя винила. Я обещал ей, что никому не расскажу. Даже тебе».
Папа открыл тумбочку, достал ту самую фотографию и протянул мне.
На выцветшем снимке молодая мама, совсем девчонка, держала на руках младенца, завернутого в белую пеленку. Мама улыбалась, но глаза были полны слез.
«Это единственная фотография, что у нее осталась. Она хранила ее всю жизнь. Я нашел после... после похорон. В ее шкатулке с драгоценностями».
Я не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Жалость?
«У меня есть брат? И я о нем ничего не знаю?»
«Не знаю, жив ли он, — тихо сказал папа. — Мама пыталась его найти, когда тебе было лет пять. Ездила в тот детдом, но там сказали, что мальчика усыновили, а данные приемных родителей не разглашаются. Она вернулась совсем убитая, долго не могла прийти в себя».
Я смотрела на фотографию и вдруг поняла.
«Ты плакал из-за этого? Почему именно сегодня?»
Папа кивнул.
«Сегодня Павлику исполнилось бы сорок восемь. Мама всегда помнила эту дату. И я теперь помню».
***
«Мне нужно подумать, — я встала с кровати. — Это слишком... неожиданно».
«Конечно, доченька. Прости, что так. Просто держать все это в себе стало невыносимо».
Мы вышли на кухню. Я машинально достала торт из пакета, поставила на стол. Папа налил чай, мы сидели молча, пока за окном начинался Новый год — слышались взрывы петард, крики, музыка.
«Пап, а ты пытался его найти? После маминой смерти?»
Он покачал головой.
«Думал об этом. Но боялся. А вдруг он не захочет нас знать? Или у него своя семья, своя жизнь, зачем ворошить прошлое?»
«Но он имеет право знать правду! Знать, что его искали, что его помнят!»
«Может быть. А может, лучше не знать, что тебя когда-то отдали».
Я посмотрела на часы — половина первого.
«Мне нужно ехать. Андрей с детьми ждут».
«Конечно. Прости, что испортил тебе праздник».
Я обняла папу крепко, как в детстве.
«Ничего ты не испортил. Спасибо, что рассказал».
Обратная дорога показалась короче, хотя метель не утихла. Я ехала и думала о маме. О том, какой болью она жила все эти годы. О мальчике, которого отдала и не смогла забыть.
Дома Андрей встретил меня с бокалом шампанского.
«Ну как папа?»
«Нормально. Поговорили».
Я не стала рассказывать ему о брате — хотелось сначала самой во всем разобраться, осмыслить. Дети уже спали, мы тихо выпили за Новый год и легли.
Но я не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, в голове крутились мысли. У меня есть брат. Брат! Где он сейчас? Как живет? Знает ли, что его настоящая мать искала его?
Утром, когда все еще спали, я тихонько встала, взяла ноутбук и начала искать информацию. Как найти человека, усыновленного из детского дома? Какие документы нужны? Куда обращаться?
Оказалось, процесс сложный. Нужны веские основания, документы, подтверждающие родство. Но главное — согласие самого человека на контакт.
Я позвонила папе.
«Пап, мне нужны подробности. В каком городе был тот детдом? Как его звали? Дата рождения?»
«Катюша, ты серьезно хочешь его искать?»
«А ты нет? Пап, это мой брат. Я должна хотя бы попытаться».
Папа помолчал, потом вздохнул.
«Детдом был в Рязани. День рождения — пятое января тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Павел Сергеевич... фамилия мамина была, Соколов».
Я записала все данные.
«Спасибо, пап».
«Катя, будь готова к тому, что можешь ничего не найти. Или найти, но он не захочет общаться».
«Я понимаю. Но должна попробовать».
Следующие две недели я потратила на поиски. Обзвонила несколько детских домов в Рязани, нашла тот самый — он уже закрылся, документы передали в архив. Написала запросы, заполнила кучу бумаг, собрала документы о родстве.
Андрей поначалу отнесся скептически.
«Катя, зачем тебе это? Прошло столько лет!»
«Не понимаешь? У мамы остался сын, которого она не могла забыть! Я обязана его найти!»
«Но мамы уже нет. Зачем ворошить прошлое?»
«Затем, что он должен знать правду! Знать, что его не бросили просто так, что о нем помнили, его искали!»
Мы редко ссорились, но тут дошло до серьезного конфликта.
«Ты зациклилась на этом! — кричал Андрей. — У тебя двое детей, семья, работа! А ты все время проводишь за этими поисками!»
«Это важно для меня! Почему ты не можешь меня понять?»
«Потому что это бессмысленно! Даже если найдешь — дальше что? Скажешь: привет, я твоя сестра, которая о тебе не знала? Он обрадуется?»
Я развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью.
Наконец пришел ответ из архива. Павел Соколов был усыновлен в возрасте двух лет семьей Осиповых из Москвы. Новое имя — Павел Дмитриевич Осипов.
У меня затряслись руки. Я нашла его! Вернее, нашла его след.
Теперь оставалось самое сложное — найти самого Павла Осипова.
***
Поиски в интернете дали несколько десятков Павлов Осиповых нужного возраста в Москве и области. Я составила список, начала методично проверять каждого. Социальные сети, публичные базы данных, форумы.
Отсеивала по признакам: кто-то слишком молодой, кто-то родился в другом месте, у кого-то родители точно родные — есть семейные фото с детства.
Через неделю список сократился до пяти человек. Один из них работал главным инженером в строительной компании, другой преподавал в университете, третий имел свой бизнес по ремонту автомобилей.
Я сидела вечером с ноутбуком, когда Андрей подсел ко мне.
«Нашла что-то?»
«Есть несколько кандидатов. Пытаюсь понять, кто из них».
Он вздохнул.
«Прости, что наорал тогда. Просто переживаю за тебя. Боюсь, что ты разочаруешься».
Я взяла его за руку.
«Я тоже боюсь. Но должна попробовать».
«Знаю. Поэтому хочу помочь. У меня есть знакомый, который работает в частном детективном агентстве. Может, он поможет проверить этих людей быстрее?»
Я обняла мужа.
«Спасибо».
Знакомый Андрея, Виктор, оказался профессионалом. За три дня он проверил всех пятерых и выдал подробные досье.
«Вот этот, — он указал на фотографию мужчины лет сорока пяти с седеющими висками. — Павел Дмитриевич Осипов, сорок семь лет, главный инженер ООО "СтройМонтаж". Усыновлен в младенчестве, данные о биологических родителях отсутствуют. Женат, двое детей. Живет в Москве, район Очаково».
Я смотрела на фотографию. Странное чувство — видеть лицо человека, который приходится тебе братом, но ты о нем ничего не знаешь.
«Вы уверены, что это он?»
«На девяносто процентов. Даты, место рождения, факт усыновления — все совпадает. Остальное можете проверить только вы».
Я взяла досье домой. Вечером показала папе.
«Похож на маму, — тихо сказал он, всматриваясь в фото. — Вот тут, вокруг глаз. И нос такой же».
«Как думаешь, мне написать ему?»
«Не знаю, Катюша. Это твое решение».
Я три дня собиралась с духом. Писала и удаляла десятки вариантов сообщений. Наконец отправила:
«Здравствуйте, Павел Дмитриевич. Меня зовут Екатерина Морозова. У меня есть основания полагать, что мы с вами родственники по линии моей матери. Если вам интересно узнать подробности, готова встретиться лично и предоставить все документы. С уважением, Екатерина».
Отправила и тут же пожалела. А вдруг он подумает, что я мошенница? Или обидится? Или...
Ответ пришел через два часа:
«Екатерина, здравствуйте. Ваше сообщение меня очень удивило и заинтересовало. Я действительно усыновлен и не знаю своих биологических родителей. Готов встретиться. Когда вам удобно?»
Сердце заколотилось так, что я прижала руку к груди.
«Завтра вечером? Могу приехать к вам или встретимся на нейтральной территории?»
«Давайте в кафе рядом с моей работой. Завтра в семь вечера вам подойдет? Вышлю адрес».
«Подойдет. Спасибо».
Я позвонила папе.
«Он согласился! Завтра встречаемся!»
«Катюша, будь осторожна. Возьми с собой все документы, которые есть. И лучше попроси Андрея поехать с тобой».
«Пап, я справлюсь».
Но все же попросила Андрея составить компанию — он подождет в машине на случай, если что-то пойдет не так.
Следующий вечер тянулся бесконечно. Я десять раз переодевалась, не могла решить, что надеть. Взяла папку с документами, фотографию мамы с младенцем, свое свидетельство о рождении, мамино свидетельство о смерти.
«Ты готова?» — спросил Андрей, когда я в сотый раз проверила содержимое сумки.
«Нет. Но пора ехать».
Кафе было небольшое, уютное, в центре. Я пришла на десять минут раньше, заказала чай, села за столик у окна.
Ровно в семь дверь открылась, и вошел мужчина с фотографии. Высокий, в строгом костюме, с усталым лицом. Он огляделся и, заметив меня, подошел.
«Екатерина?»
«Да. Здравствуйте, Павел Дмитриевич».
«Просто Павел, пожалуйста».
Мы пожали друг другу руки, он сел напротив.
«Вы выглядите взволнованной».
«Это... непростая встреча для меня».
Официантка принесла ему кофе. Мы помолчали.
«Так что вы хотели мне рассказать?» — спросил он наконец.
Я достала из сумки фотографию и положила на стол.
«Это моя мама. Вернее, наша. И это вы, когда вам было несколько месяцев».
Павел взял фотографию, долго смотрел на нее. Лицо его не выражало никаких эмоций.
«Продолжайте».
Я рассказала всю историю. О том, как мама родила его совсем юной, как не смогла растить одна, как потом искала, но не нашла. Как умерла полгода назад, так и не встретившись с ним.
Павел слушал молча. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула.
«И зачем вы мне это рассказываете? Чего хотите?»
Вопрос прозвучал жестко, почти грубо.
«Ничего не хочу. Просто считаю, что вы должны знать правду».
«Правду? — он усмехнулся. — Правда в том, что меня бросили в детдоме. И вот теперь, через сорок семь лет, находится сестричка и говорит: извини, мама не могла тебя растить».
«Ей было девятнадцать! Она была одна, без денег, без поддержки!»
«И что с того?» — Павел повысил голос, несколько посетителей обернулись. — Знаете, сколько матерей растят детей в таких условиях? А она меня сдала, как ненужную вещь!»
«Она всю жизнь себя за это винила! Искала вас!»
«Плохо искала, раз не нашла!»
Я почувствовала, как к глазам подступают слезы.
«Я понимаю вашу злость. Но мама вас любила. До последнего дня помнила».
«Меня вырастили другие люди, — холодно сказал Павел. — Они мне мать и отец. А ваша мама — чужой человек, которая от меня отказалась. И вы мне тоже никто».
Он встал, бросил на стол несколько купюр.
«Спасибо за информацию. Но я не нуждаюсь в родственниках, которые вспомнили обо мне только после смерти».
«Павел, подождите...»
Но он уже вышел из кафе.
***
Я сидела в машине Андрея и выла. Не плакала, а именно выла, размазывая тушь по щекам, пока муж гладил меня по голове, как нашкодившего щенка.
«Ну все, Кать, все. Он имеет право, понимаешь? У мужика шок».
«Какой шок?! Я к нему с открытым сердцем, а он мне — "вы мне никто"! Как можно быть таким сухарем?»
«Он защищается. Представь себя на его месте. Живешь сорок лет, и вдруг — здрасьте, я ваша тетя. То есть сестра».
Дома я соврала папе. Сказала, что Павел уехал в командировку, не смогли толком поговорить. Не хватило духу добить отца тем, что его любимая Люся для сына — предательница.
Но шило в мешке не утаишь. Папа чувствовал. Он ходил по квартире как тень, переставлял вещи, вздыхал. А через три дня, когда я заскочила к нему после работы, молча положил передо мной синюю тетрадь.
«Что это?»
«Дневник матери. Я нашел его там же, где фото. Не хотел тебе показывать... Там слишком личное».
Я открыла первую страницу. Почерк мамы — еще молодой, летящий, совсем не такой, как в последние годы.
«10 января 1976 года. Я назвала его Павлик. У него крошечная родинка на левой пятке, как у моего отца. Господи, как мне больно. Врач сказал — пиши отказ, дура, куда ты его потащишь в общагу? А я смотрю на него и дышать не могу...»
Я читала, и слезы снова капали на бумагу. Страница за страницей — хроника отчаяния. Как ее родители пригрозили проклясть, если вернется «с пригулом». Как отец ребенка, этот мажор, сунул ей сто рублей и исчез. Как она голодала, экономя на молоке.
И последняя запись того периода: «Прости меня, сынок. Я делаю это, чтобы ты выжил. У этих людей есть всё, а у меня — только койка в углу. Я люблю тебя больше жизни. И всегда буду искать».
Я захлопнула тетрадь. Меня трясло от злости. Не на маму — на Павла.
«Он должен это прочитать», — сказала я твердо.
«Катя, не надо. Он же послал нас», — папа выглядел испуганным.
«Нет, папа. Он назвал маму "чужой женщиной". Он обвинил ее в том, что она жила в свое удовольствие. Я не позволю ему так думать о ней. Пусть узнает правду, а там пусть хоть в ад катится со своей гордостью».
Я знала, что Павел не станет со мной встречаться. Он заблокировал мой номер — я проверяла. Но я знала, где он живет — спасибо детективу Виктору.
В субботу утром я стояла у ворот коттеджного поселка в Очаково. Охрана, шлагбаум — все серьезно.
«Вы к кому?» — сурово спросил охранник.
«К Осиповым. Я курьер, доставка документов лично в руки».
Он набрал номер.
«Хозяина нет, хозяйка дома. Пропустить?»
Мне повезло. Если бы там был Павел, меня бы вышвырнули. А с женщиной я договорюсь.
Дверь открыла миловидная блондинка в спортивном костюме. В руках она держала йоркширского терьера.
«Здравствуйте, вы курьер?»
«Нет. Я Екатерина. Сестра Павла. Мне нужно с вами поговорить».
Ее лицо вытянулось. Она явно знала обо мне.
«Паша запретил вас пускать».
«Паши нет дома. А у меня есть то, что может спасти его от самой большой ошибки в жизни. Пожалуйста, пять минут».
Она колебалась. Пес тявкнул.
«Заходите, — вздохнула она. — Только быстро. Если он вернется и увидит вас, будет скандал»
***
Дом внутри был похож на картинку из журнала. Стерильно, дорого, бежево. Ни пылинки, ни лишней вещи. Сразу видно — тут живут люди, которые привыкли все контролировать.
«Я Ирина, — сказала она, не предлагая мне сесть. — Катя, послушайте. Паша... он очень тяжелый человек. Вы разбередили старую рану. Он ведь до двадцати лет не знал, что приемный. Родители сказали ему только перед смертью отца».
«Я не хотела делать больно. Но он обвинил мою мать в предательстве».
«А как это еще назвать?» — Ирина скрестила руки на груди.
Я молча достала из сумки синюю тетрадь.
«Здесь ответы. Это дневник мамы. Того времени, когда он родился. Пусть он просто прочитает. Если после этого он скажет, что она тварь — я исчезну из вашей жизни навсегда. Клянусь».
Ирина с опаской взяла тетрадь.
«Он выбросит ее, не открывая».
«А вы заставьте. Вы же женщина, вы знаете, как подойти к мужу. Скажите, что это детектив. Что угодно. Ирина, у него была родинка на левой пятке при рождении. В дневнике это написано. Это доказательство».
Ирина вздрогнула.
«У него до сих пор там родинка...»
«Вот видите. Пожалуйста. Ради него самого».
Я ушла, оставив тетрадь на стеклянном столике в их гостиной.
Прошла неделя. Тишина. Я не находила себе места. Папа совсем сдал — давление скакало, он почти перестал есть.
«Зря ты это затеяла, Катюша, — шептал он, лежа на диване. — Только душу растравила».
«Не зря, пап. Правда всегда лучше».
Во вторник вечером мне позвонили.
«Алло?»
«Это Павел».
Голос был глухой, как из бочки. У меня пересохло в горле.
«Да, Павел. Вы... прочитали?»
Пауза затянулась так надолго, что я подумала — связь прервалась.
«Откуда она знала про родинку?» — наконец спросил он.
«Она вас рожала. Она вас купала первые два месяца. Пока деньги не кончились совсем».
Снова молчание. Потом я услышала странный звук — то ли всхлип, то ли кашель.
«Я хочу увидеть могилу», — сказал он резко.
«Конечно. Когда?»
«Завтра. В десять утра. Пришлите геолокацию».
Он повесил трубку.
Я сидела на кухне и смотрела на телефон. Победа? Или начало нового кошмара?
Утром на кладбище было сыро и ветрено. Павел приехал один, на огромном черном джипе. Вышел с огромным букетом красных роз.
Я стояла в стороне, у оградки. Он подошел к памятнику. На фото мама улыбалась своей мягкой, застенчивой улыбкой.
Павел стоял долго. Минут двадцать. Он не крестился, не плакал — просто стоял и смотрел ей в глаза. Потом положил цветы, резко развернулся и пошел ко мне.
«Твой отец... он знал?»
«Знал. Он любил ее любую. С прошлым, с болью».
«Он жив?»
«Да. Но плох. Сердце».
Павел поморщился, как от зубной боли.
«Я хочу с ним поговорить. Если можно».
«Нужно. Поехали прямо сейчас».
***
В квартире пахло валокордином. Этот запах, который появляется, когда в доме есть больной человек. Мне стало стыдно перед Павлом за наши потертые обои, за старый линолеум. После его дворца это, наверное, казалось трущобой.
Но он даже не посмотрел по сторонам. Снял дорогие ботинки, прошел в комнату.
Папа сидел в кресле, укрытый пледом. Увидев Павла, он попытался встать, но ноги не держали.
«Сидите, сидите, — Павел сделал жест рукой. — Здравствуйте... Григорий Ильич, верно?»
«Здравствуй, Паша. Здравствуй, сынок».
Это «сынок» резануло слух. Павел напрягся, желваки заиграли на скулах.
«Я прочитал дневник, — сказал он сухо. — Это... меняет дело. Но не отменяет факта. Я вырос без нее».
«Она каждый год в твой день рождения пекла пирог, — тихо сказал папа. — С капустой. Говорила, что беременной ей все время хотелось капусты. Ставила свечку в церкви за твое здоровье».
Павел подошел к окну, встал спиной к нам. Плечи его были опущены.
«Почему она не пришла ко мне, когда я вырос? Когда встал на ноги?»
«Боялась, — ответил папа. — Боялась вот этого. Твоего суда. Что ты скажешь: "Где ты была раньше?". Она считала, что не имеет права вторгаться в твою жизнь, если у тебя все хорошо».
«Хорошо... — Павел горько усмехнулся. — Знаете, как "хорошо" в детдоме, пока тебя не забрали? А потом... Приемные родители были строгими. Хорошими, но холодными. Мне всегда казалось, что я должен заслуживать любовь. Оценками, успехами. Я всю жизнь доказывал, что я не брак, не подкидыш».
«Ты не брак, Паша. Ты — плод большой, хоть и глупой любви», — папа закашлялся.
Я кинулась к нему с водой. Павел обернулся, в его глазах я увидела испуг.
«Вам плохо? Врача?»
«Нет-нет, пройдет. Просто волнуюсь».
Павел сел на стул напротив отца. Впервые за все время он посмотрел на него не как на врага.
«Расскажите мне о ней. Какой она была? Кроме того, что писала в тетрадке».
И они заговорили. Вернее, говорил папа. Он рассказывал, как мама смеялась, как боялась грозы, как шила мне платья по ночам, как любила петь романсы, хотя слуха у нее не было.
Я сидела в углу, как мышь, и боялась пошевелиться. На моих глазах срасталось то, что было разорвано полвека назад. Два мужчины, любившие одну женщину, делили ее память.
Час пролетел незаметно. Павел встал, посмотрел на часы.
«Мне пора. Ира волнуется».
«Конечно, конечно, — папа засуетился. — Спасибо, что пришел».
В прихожей Павел задержался.
«Катя, — он впервые назвал меня по имени. — У мамы... остались еще какие-то вещи? Фотографии? Безделушки?»
«Да, конечно. Я соберу».
«Не надо собирать. Приезжайте с Григорием Ильичом к нам. В выходные. На дачу. Шашлыки, воздух... Ему полезно будет».
Я застыла с ботинком в руке.
«Ты приглашаешь нас?»
«Ну, вы же родственники, — он криво, неумело улыбнулся. — А Ира давно просила познакомить с родней. У меня ведь никого нет. Только вы теперь».
***
Майские праздники выдались на удивление теплыми. На даче у Павла (хотя какая это дача — загородная резиденция!) цвели яблони. Запах стоял одуряющий — смесь цветов, дыма от мангала и дорогого парфюма Ирины.
Мы приехали всем табором: я, Андрей, наши дети — Машка и Димка, и папа. Папа надел свой парадный костюм с орденскими планками (он ветеран труда, гордился своими наградами за многолетнюю работу на заводе), хотя я уговаривала одеться попроще.
«Не спорь, Катька. К ее сыну еду. Должен соответствовать».
Встреча вышла немного скованной. Дети, конечно, разрядили обстановку — они сразу нашли общий язык с йорком Ирины и начали носиться по газону, наплевав на этикет.
Павел стоял у мангала, орудуя шампурами. Без пиджака, в простой футболке, он казался моложе и мягче.
«Григорий Ильич, вам коньячку или вина?» — крикнул он.
«А давай коньячку, Паша. За встречу».
Мы сели за огромный стол на веранде. Ирина расстаралась — салаты, закуски, все красиво, как в ресторане. Но главным блюдом был пирог. Огромный, румяный, закрытый пирог.
«Я испекла, — сказала Ирина, немного краснея. — По рецепту из той тетради. С капустой».
Павел замер с вилкой в руке. Он посмотрел на жену с такой благодарностью, что у меня защипало в глазах.
«Спасибо, Ириш».
Он отрезал первый кусок и положил папе.
«Пробуйте. Похоже?»
Папа поперхнулся, глаза его наполнились слезами. Он медленно прожевал кусок.
«Похоже, сынок. Очень похоже. Только у Люси тесто было чуть потоньше... но это потому что муки жалела. А тут — богато».
Мы засмеялись. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.
Вечер перетек в ночь. Дети уснули в гостевой комнате. Мы сидели на веранде, пили чай. Павел рассказывал о своей работе, о том, как строил мосты. Андрей нашел с ним общий язык — они оба технари, начали спорить о каких-то балках и перекрытиях.
Я смотрела на них и думала: как странно тасуется колода жизни. Мамы нет, но она здесь. В каждом жесте Павла, в его улыбке, которая так похожа на ее. В этом пироге. В том, как папа ожил, расправил плечи.
Оказалось, что у Павла тоже двое детей, но они уже взрослые, учатся в Лондоне. «Они приедут летом, познакомитесь», — пообещал он.
Когда мы уезжали, Павел обнял меня. Крепко, по-братски.
«Спасибо тебе, Кать. Что не отступила. Что была настырной, как танк».
«Это у нас семейное, — хмыкнула я. — Мама тоже была упрямой».
«Я знаю. Я теперь все знаю».
Он сунул мне в руку конверт.
«Что это?»
«Это папе. На санаторий. Хороший, в Карловых Варах. Я договорился. Отказы не принимаются».
Я хотела возразить, но посмотрела на папу, который сидел в машине, улыбаясь, и промолчала.
Домой мы ехали молча. Андрей вел машину, я смотрела на ночную дорогу.
«Счастлива?» — спросил муж, беря меня за руку.
«Очень».
Жизнь не кино. В ней не бывает идеальных хэппи-эндов, где все проблемы исчезают по мановению палочки. У Павла сложный характер, и мы еще не раз поссоримся, я уверена. Папино здоровье не вернешь чудесным образом. Прошлое не перепишешь.
Но сегодня я поняла одну вещь. Семья — это не только те, кто записан в паспорте. Это те, кто готов разделить с тобой пирог с капустой и память о любви.
И иногда, чтобы обрести это, нужно пройти через боль, унижение и закрытые двери. Нужно быть назойливой, неудобной, «сумасшедшей».
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»