Я отходила от наркоза в палате, и медленно вспоминала, что нужно сделать в первую очередь.
Ужасно отекла рука, настолько, что я не могла снять обручальное кольцо. Я не снимала его 12 лет, с того дня, как впервые уехала из дома в больницу с новорожденным сыном.
А на моей удаленной работе случился самый сезон продаж, я боялась смотреть в сторону телефона и ноутбука, один жужжал, как встревоженный улей, другой — как муравейник.
Клиенты, склад, начальство ждали от меня документы, решения задач и выполнения плана. Сыпались лиды, никто не думал снижать план. От моей работы зависело, не закроют ли наш завод и чем его сотрудники будут кормить свои семьи следующие полгода.
Сын ждал, что я дистанционно проверю домашку. Чат дочкиного детского сада ждал, что там с подарками сотрудникам и детям, сделала ли я новый финансовый отчет. Мама ждала денег.
Муж спрашивал, когда я вернусь, ужинать ему дома или идти искать еду у свекрови. А у меня гудела голова от наркоза, в ушах стоял звон, и было на все наплевать, пока действовало обезболивающее. Время было 12 дня. Не верится, что еще пару часов назад ничего не болело. Сейчас, полежу еще полчасика и буду разгребать. Плавала — знаю, вылезала и не из таких передряг. Хотя нет, из таких еще не вылезала, но все бывает когда-то в первый раз.
Я знаю людей, которые боятся одиночества и боятся перестать быть нужными. После того ноября я поняла, что не боюсь, не боюсь этого и вообще всего в принципе. Чему быть, тому не миновать, а еще я стала интровертом, вот так, вышла из наркоза — и все, интроверт.
Боль напомнила о себе невозможностью дышать. Медленно, но все сильнее и сильнее, она захватывала мое состояние. Я попросила укол ибупрофена, закусила губу и начала разгребать свои Авгиевы конюшни, хоть немного отвлекаясь. Пока была занята, отвлекалась, но к ночи боль стала невыносимой. Я раньше никогда не поступала как слабачка, но все когда-то бывает в первый раз. Попросила укол морфина и кислород. Стало как-то все равно и легче одновременно. Провалилась в недолгий тяжелый сон.
На другой день стало ещё легче, возможно, организм насытился кислородом. Я разгребла рабочие дела, и доктор спросил, когда я хочу домой. О выписке речь не шла, но меня могли отпустить с обязательством каждый будний день приезжать на перевязку и контроли, из НИИ ведь просто так не выйдешь. Я уже привыкла жить в электричках, разумеется, согласилась. Проблема была в том, что не могла даже катить чемодан, не то чтобы его приподнять, хотя он и был полупустой. Написала об этом мужу, получила совет жить в больнице, пока не поправлюсь. Это был жест великодушия с его стороны. Меня освобождали от домашних дел, которые нельзя было решить дистанционно.
А что, правда, онкологическое отделение туберкулезного Нии
— это почти санаторий. Хотелось лежать, отдыхать, смотреть кино, сходить в ресторан, впереди были ноябрьские праздники. От меня воняло больницей и онкоотделением, все болело. Выбор, и правда, был сложный, в любом случае оставаться здесь не хотелось.
В эту ночь выпал первый снег. Окна выходили на Лиговский, центр города замер в ожидании Нового года, а зима пришла неожиданно, как всегда. Стояло раннее утро. Проезжали редкие машины, где-то это субботнее утро встречали на теплых кухнях с блинчиками и кофе, где-то жили любовь и нежность. Я точно знала, что их нет в этой палате.
Осталось узнать, где могу все это найти.
Прочь отсюда, скорее, и не важно куда.