На сотни верст вокруг, докуда только мог дотянуться уставший человеческий взгляд, тянулась бесконечная, гнетущая пустота. Это было царство бурых, напитанных вековой влагой пустошей, где земля никогда не просыхала до конца. Край торфяников, гнилых елей, чьи корни, словно узловатые пальцы подагрика, цеплялись за зыбкую почву, и черной, маслянистой воды. Эта вода была страшной: она не отражала небо, не играла солнечными бликами. Она, казалось, жадно поглощала любой свет, падающий на её поверхность, утягивая его в бездонную глубину.
Здесь, на Дальнем кордоне, географически обозначенном на картах лишь бледным пунктиром, время текло совсем по другим законам. В городах оно неслось, подгоняемое стрелками часов и гудками машин, а здесь оно было тягучим, как сосновая живица. Оно застывало янтарными каплями на шершавых стволах корабельных сосен, тонуло в чавкающем, прожорливом мхе под ногами и растворялось в утренних туманах, которые были плотными, как скисшее молоко. Казалось, что сама земля здесь дышала древним холодом, сохранившимся со времен ледника.
В самом сердце этой первобытной глуши, на единственном надежном островке твердой земли, возвышавшемся над морем топи, стояла приземистая, вросшая в грунт землянка. С первого взгляда её невозможно было отличить от природного холма: крыша давно поросла густым дерном, жестким вереском и дурманящим багульником. Только опытный глаз охотника или лесника мог заметить правильную геометрию этого холма. Из короткой, кривоватой трубы, сложенной из старого, почерневшего от копоти кирпича, по вечерам, когда болота накрывали сумерки, тянулся тонкий сизый дымок. Он поднимался вертикально вверх, смешиваясь с туманом, и пах не просто горящим деревом, а уютом и одиночеством.
Здесь жил Кузьма.
Для жителей деревни Сосновка, что жалась к краю леса в добрых двадцати пяти верстах отсюда, он был не просто отшельником. Они называли его «Лешаком». Это прозвище, данное кем-то много лет назад, прилипло к нему намертво, въелось в кожу, как репей в овчину, и стало его вторым именем, а может, и первым, потому что настоящее имя Кузьма слышал редко.
Кузьма был человеком пугающего, почти медвежьего сложения. Роста огромного, с плечами широкими, как дверной проем амбара, он казался высеченным из камня. Но тяжелая жизнь, постоянная борьба за существование и, главное, грызущее изнутри одиночество пригнули его к земле. Он стал сутулым, словно нес на плечах невидимый, но неподъемный груз вины. Ходил он тяжело, переваливаясь, и каждый его шаг отзывался глухим, утробным гулом в мягкой, торфянистой почве, словно болото предупреждало обитателей о его приближении.
Лицо его всегда было скрыто густой, спутанной бородой, в которой серебристыми нитями пробивалась ранняя седина. Борода росла дико, закрывая щеки и подбородок, но даже эта буйная растительность не могла полностью утаить страшные следы прошлого. Левая половина его лица представляла собой жуткую маску: кожа там была испещрена бугристыми, блестящими, багрово-синюшными шрамами от страшных ожогов. Кожа была стянута, отчего левый глаз всегда был слегка прищурен, создавая обманчивое впечатление, будто Кузьма постоянно целится в невидимого врага.
В деревне о нем говорили шепотом, с опаской и суеверным трепетом. Его фигура обросла легендами, одна страшнее другой.
— Спи, дитятко, а то Лешак придет, в мешок посадит и в топь унесет, — пугали бабы капризных младенцев, укачивая их в зыбках.
Мужики, собираясь по вечерам на крыльце единственного сельского магазина, курили дешевый табак и строили догадки, одна нелепее другой.
— Каторжник он, душегуб, точно вам говорю, — сипло утверждал дед Матвей, местный старожил, стуча сучковатой клюкой по деревянному настилу. — Беглый он. Я таких видал после войны. Прячет он на болотах золото, что у купцов на тракте отнял еще в лихие годы. Охраняет клад, потому и не уходит.
— Да какое золото, Матвеич? Какие купцы? — лениво возражал кто-то из молодых трактористов. — Скажешь тоже. Он просто людей ненавидит. Говорят, он душу дьяволу продал, чтоб в огне не гореть. Видел его рожу? То-то же. Сатана его пометил.
Никто из них не знал правды. А если бы и узнали, вряд ли смогли бы вместить её в свои простые, размеренные жизни. Никто не хотел вспоминать, да и не мог знать, что двадцать лет назад Кузьма был не Лешаком, а самым красивым и сильным парнем на большой реке, работавшим бакенщиком. У него была улыбка, от которой таяли девичьи сердца, и планы на долгую, счастливую жизнь.
Всё перечеркнул один жаркий июльский полдень. Старая баржа, переоборудованная под прогулочное судно, перевозила смену детей из летнего лагеря. Мотор заглох посреди реки, а потом в машинном отделении что-то ухнуло. Огонь распространился с пугающей скоростью. Старое дерево, пропитанное соляркой и краской, вспыхнуло, как спичечный коробок.
Пока команда металась в панике, а воспитатели, потеряв рассудок от ужаса, кричали на берегу, Кузьма, проплывавший мимо на своей моторке, не раздумывал ни секунды. Он врезался носом лодки в борт горящей баржи и бросился в самое пекло.
Он помнил этот день не картинками, а ощущениями. Запах горящей плоти и плавящейся резины. Дикий жар, от которого лопалась кожа. Крик детей. Он вытаскивал их одного за другим, перебрасывая в свою лодку, закрывая их собой от падающих горящих балок, от капающего с потолка огненного дождя расплавленного битума.
Он не чувствовал боли. Адреналин выжег нервные окончания. Он работал как машина, пока последний ребенок не оказался в безопасности. Только когда он убедился, что на барже никого не осталось, силы покинули его. Он рухнул на песок берега, дымясь, как головешка. Врачи в областном ожоговом центре совершили чудо — они собрали его тело заново, лоскут за лоскутом пересаживая кожу. Но лицо спасти не удалось.
Ещё страшнее оказалось то, что душу спасти было некому. Когда Кузьма выписался, он столкнулся с тем, что люди, даже благодарные родители спасенных детей, отводили глаза. Девушка, которую он любил, не смогла сдержать гримасу ужаса и отвращения при виде его лица. Он стал монстром. Героем, но монстром. И Кузьма, не выдержав жалости пополам с брезгливостью, ушел. Ушел туда, где внешность не имела значения. Где ценились лишь сила духа и умение выживать. В болота.
Если Кузьма был негласным духом и хранителем этих болот, то Егор считал себя их полновластным хозяином по праву силы, наглости и денег.
Егор был местным «царьком» — фигурой, объединявшей в себе черты бандита из девяностых и современного бизнесмена. Скупщик пушнины, владелец лесопилки, хозяин сети магазинов в райцентре. Это был человек жесткий, жилистый, с холодными, как рыбьи льдинки, глазами. Он привык, что мир прогибается под его желания, а если не прогибается — он его ломает. Он ездил на мощном японском вездеходе, переделанном для тяжелого бездорожья, который ревел, как раненый доисторический зверь, распугивая лесную тишину и оставляя глубокие шрамы-колеи на мху.
У Егора была амбициозная мечта. Он хотел превратить Дальний кордон в базу для элитной VIP-охоты.
— Тут же золотое дно! — горячился он, разглядывая карту местности в своем обшитом дубовыми панелями кабинете. — Глушь, дичь непуганая, связи нет. Депутаты, бизнесмены из столицы — они же бешеные деньги заплатят, чтобы настоящего медведя завалить или кабана. Построим коттеджи из сруба, баню с выходом в озеро, вышку... Вертолетную площадку сделаем!
Единственной помехой на пути к этой коммерческой мечте был Кузьма. Его ветхая землянка стояла на самом стратегически выгодном, высоком и сухом месте, идеально подходящем для фундамента главного гостевого дома.
— Убирайся, Лешак, — не раз говорил Егор, приезжая на кордон с вооруженной охраной. — Я тебе по-хорошему говорю. Дам денег, подъемные, купишь себе халупу в соседнем районе. Не мешай прогрессу. Ты здесь никто, и звать тебя никак. Документов на землю у тебя нет.
Кузьма лишь молча смотрел на него своим здоровым глазом, опираясь на посох. И в этом взгляде было столько спокойного, тяжелого безразличия к деньгам и угрозам, столько вековой мудрости, что Егор, привыкший к страху в глазах собеседников, терялся.
— Ну смотри, бобыль, — цедил сквозь зубы скупщик, сплевывая под ноги. — Лес — дело темное. Всякое случиться может. Медведь задерет, или утонешь. Никто и искать не станет.
Егор не ограничивался словами. Его люди, чувствуя безнаказанность, вели себя в лесу как оккупанты. Они ставили браконьерские капканы и стальные петли в самых глухих местах, не заботясь о сроках охоты и лицензиях. Они били зверя с машин, выбивали маток с детенышами, оставляя после себя горы гильз, битого стекла и пустых бутылок.
Кузьма, как мог, вел свою партизанскую войну. Он находил и ломал их хитроумные ловушки, запутывал тропы, делая их непроходимыми, уводил стада зверей вглубь топи, куда вездеход Егора не мог добраться. Это была тихая, невидимая война, о которой знали только вековые сосны да зыбкие болотные кочки.
Октябрь в том году выдался на редкость промозглым. Небеса словно прохудились: дожди шли не переставая неделями, превращая болото в бесконечное серое море. Вода поднялась, затопив привычные тропы. Кузьма, накинув старый, залатанный во многих местах прорезиненный плащ, совершал свой ежедневный обход владений. Он знал каждую корягу, каждую ямку на много верст вокруг, чувствовал настроение леса кожей.
В то утро он услышал странный звук. Это был не крик птицы и не шум ветра в кронах. Это было тяжелое, хриплое дыхание, прерываемое яростными всплесками воды и треском ломаемых веток. Звук доносился из густых зарослей камыша у Черной протоки — гиблого места, которое даже звери старались обходить стороной.
Кузьма, стараясь не шуметь и сливаясь с серостью дня, раздвинул жесткие, режущие руки стебли. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться от боли и уважения.
В грязной, черной жиже бился гигантский вепрь. Это был не просто кабан, это был настоящий лесной патриарх, секач, каких уже почти не осталось в этих краях. Его шкура, покрытая жесткой, как проволока, щетиной, была темной, почти черной, как торф, а из пасти торчали желтые клыки, изогнутые, словно турецкие ятаганы. Гора мышц, ярости и первобытной силы.
Но сейчас вся мощь зверя обернулась против него. Вепрь угодил в браконьерскую петлю, сплетенную из толстого авиационного троса. Трос, намертво привязанный к мощному, выпирающему из земли корню осины, затянулся на шее животного. Кабан бился в агонии. Чем сильнее он рвался, пытаясь освободиться, тем глубже безжалостная сталь впивалась в плоть, перекрывая дыхание и разрезая шкуру.
Глаза зверя налились кровью. Один глаз был мутным, затянутым бельмом — видимо, память о старой схватке с медведем или неудачном выстреле. Другой, угольно-черный и яростный, смотрел на мир с ненавистью и отчаянием обреченного. Вепрь хрипел, розовая пена клочьями летела с его клыков. Он уже выбил глубокую яму вокруг себя, превратив землю в месиво, но корень держал крепко. Это была ловушка людей Егора — надежная, подлая, не дающая шансов.
Любой другой на месте Кузьмы обрадовался бы такой удаче. Столько мяса, ценная шкура, трофейные клыки — богатая добыча, которая сама пришла в руки. Достаточно было вернуться за ружьем или даже просто подождать пару часов, пока зверь обессилеет от кровопотери и удушья, и добить его ножом.
Но Кузьма не поднял даже палки. Он смотрел на одноглазого вепря и видел не кусок мяса, не трофей. Он видел отражение себя. Такой же мощный и страшный для окружающих, такой же покалеченный жизнью, такой же одинокий. Зверь был изгоем, одиночкой, как и Кузьма был изгоем среди людей. Два существа, отвергнутые миром, встретились в этой грязной яме.
— Тише, брат, тише... — пророкотал Кузьма своим густым, давно отвыкшим от человеческой речи голосом. Он говорил не громко, но властно.
Вепрь замер, услышав человека. Он резко повернул массивную голову, и его единственный зрячий глаз впился в фигуру в плаще. Зверь фыркнул, шерсть на загривке встала дыбом. Он был готов к последней атаке, готов умереть в бою, если этот двуногий подойдет ближе.
Кузьма медленно, не делая резких движений, снял с себя тяжелую промокшую куртку. Оставшись в одном грубом вязаном свитере под пронизывающим ледяным ветром, он начал подходить. Каждый шаг мог стать последним. Секач одним ударом клыков мог распороть ногу до бедренной артерии или сбить с ног и затоптать, превратив человека в кровавое месиво за секунды.
— Не дури, — ласково, как с ребенком, говорил Кузьма, подходя вплотную к зоне поражения. — Я помочь хочу. Понимаешь? Помочь. Не убивать.
Когда зверь дернулся для рывка, Кузьма быстрым, но плавным движением набросил тяжелую куртку на голову кабана. Темнота и запах брезента на мгновение дезориентировали и успокоили животное. Этого мгновения хватило.
Кузьма рухнул на колени прямо в ледяную грязь. Он достал из бокового кармана штанов старые, ржавые слесарные клещи, которые всегда носил с собой для починки капканов. Руки его дрожали от напряжения, но движения были точными, хирургическими. Трос врезался глубоко, его было трудно подцепить, он утопал в складках жира и жесткой шерсти.
Кабан чувствовал запах человека — едкий запах дыма, пота, старого табака и болотной сырости. Но, что удивительно, в этом запахе не было угрозы. Не было того кислого, металлического душка страха и злобы, который обычно исходит от охотников перед выстрелом. Зверь замер, тяжело дыша, его бока вздымались как кузнечные мехи. Он словно понял своим звериным чутьем: этот двуногий не будет убивать.
Сталь поддавалась тяжело. Клещи были старыми, затупившимися, а трос — новым, витым, каленым. Кузьма кряхтел, налегая всем весом на рукоятки, лицо его побагровело. Жилы на шее вздулись канатами.
— Сейчас, сейчас... — шептал он как мантру. — Потерпи, одноглазый. Еще немного. Не сдавайся.
Раздался звонкий металлический щелчок. Лопнула одна жила троса. Затем вторая, с неприятным скрежетом. Кабан вздрогнул от звука, но не дернулся. Кузьма перекусывал сталь нить за нитью, рискуя в любую секунду остаться без пальцев или без лица, если зверь мотнет головой.
Наконец, с глухим звоном трос лопнул окончательно. Смертельная петля ослабла и упала в грязь.
Кузьма отпрыгнул назад, ловко сдергивая куртку с морды зверя.
— Уходи! — крикнул он, махая рукой в сторону леса. — Беги, дурак!
Освобожденный вепрь не убежал сразу. Он встряхнулся всем своим массивным телом, так что брызги грязи полетели во все стороны. Постоял, втягивая ноздрями воздух, анализируя ситуацию. Затем сделал шаг к Кузьме.
Человек замер, прижавшись спиной к дереву. Бежать было некуда. Оружия не было.
Но зверь не напал. Он подошел вплотную, возвышаясь над сидящим человеком, и толкнул Кузьму мокрым, горячим рылом в бедро. Это был не удар, а скорее жест признания — грубый, сильный, звериный. Кабан шумно втянул воздух, запоминая запах своего спасителя на всю оставшуюся жизнь, фыркнул пеной и, резко развернувшись, бесшумно, как призрак, исчез в высоких камышах.
Прошел месяц. Наступил ноябрь — самое темное, безнадежное и тоскливое время на болотах. Вода начала подмерзать, покрываясь тонкой коркой льда, которая по утрам звенела под ногами, как битое стекло. Но этот лед был обманчив и коварен. Он не мог выдержать веса человека, но скрывал под собой опасные ловушки, маскируя окна открытой воды и жидкой грязи.
В тот роковой день небо с утра затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, давящими на психику. К обеду начался ледяной дождь пополам с колючим снегом. Ветер выл в верхушках елей погребальную песню, видимость упала почти до нуля. Мир превратился в мутное, серое марево, где верх и низ смешались воедино.
Кузьма шел проверять дальние вешки — метки, которые он ставил на зиму, чтобы знать безопасные тропы, когда всё занесет снегом. Он устал. Возраст и старые ожоговые раны давали о себе знать: спина ныла, суставы крутило на погоду, а ноги налились свинцом.
Он знал эти места как свои пять пальцев, но стихия, похоже, решила сыграть с ним злую шутку. Очередная кочка, выглядевшая надежной, поросшая бурым мхом, оказалась предательским «зыбуном». Это была классическая болотная ловушка: яма с жидкой грязью без дна, прикрытая сверху лишь тонким слоем сплетенных корней и дерна.
Стоило Кузьме перенести вес на ногу, как земля просто исчезла. Она ушла из-под него с противным, чавкающим звуком, словно открылась пасть чудовища.
Он не успел даже вскрикнуть. Тяжелое тело провалилось мгновенно, по самый пояс. Холодная, вязкая жижа, пахнущая гнилью и смертью, обхватила ноги ледяными тисками, выжимая воздух из легких.
Кузьма был опытным человеком и не паниковал — он знал, что паника на болоте убивает быстрее самой трясины. Первым делом он попытался опереться на свой длинный ореховый шест, чтобы перенести вес и попытаться вытянуть ноги. Но дна под шестом не оказалось. Палка ушла вглубь, не встретив сопротивления, а когда Кузьма налег на нее сильнее, с сухим треском сломалась пополам.
Он попытался лечь грудью на мох, чтобы увеличить площадь опоры, как учили, но край зыбуна, подмытый дождями, обламывался под его руками кусками грязи. Болото было голодным. Оно чавкало, пускало пузыри и тянуло вниз с невероятной, гипнотической силой. Грязь была плотной, как густой бетон, она сковывала движения.
Через полчаса отчаянной, молчаливой борьбы Кузьма погрузился по грудь. Ледяная вода пропитала одежду, адский холод сковал мышцы, превращая их в дерево. Каждое движение отнимало последние крупицы сил и лишь глубже засасывало его в ловушку.
Дождь усилился, превратившись в настоящий шторм. Ледяная крупа секла лицо до крови, забивала глаза. Вокруг ни души. Кричать было бесполезно — ветер тут же уносил голос в пустоту, разрывая слова в клочья, а до ближайшего жилья было слишком далеко.
Кузьма закрыл глаза. Впервые за двадцать лет отшельничества ему стало по-настоящему страшно. Не смерти он боялся — он видел её в лицо на той горящей барже, он жил с ней бок о бок. Он боялся умереть вот так, глупо, в грязи, исчезнуть без следа, словно его и не было никогда. Никто не найдет, никто не похоронит.
«Вот и всё, Кузьма, — подумал он с горькой усмешкой. — Отбегался Лешак. Теперь сам станешь частью торфа, будешь удобрять эту землю».
Он перестал бороться. Силы кончились. Грязь подступала к подбородку. Дышать становилось все труднее, ледяной обруч сдавливал грудную клетку, сердце замедляло свой бег. Он начал прощаться с жизнью, в памяти всплывали лица спасенных им детей, лица родителей, которых уже давно не было на свете, лицо той девушки, что отвернулась от него.
В шуме дождя, ветра и стуке собственной крови в висках Кузьма не сразу услышал посторонний звук. Это был треск валежника — громкий, наглый, не таящийся. Кто-то большой и сильный шел через кустарник напролом, ломая ветки как спички.
Кузьма с трудом открыл слипшиеся от мокрого снега веки. Сквозь серую пелену дождя проступил громадный темный силуэт. Сначала ему показалось, что это галлюцинация, предсмертный морок угасающего сознания.
Но силуэт приблизился, обрел плоть и запах, и Кузьма узнал его.
Это был Одноглазый.
Гигантский секач стоял на краю поляны, в десяти шагах от места, где умирал человек. Дождь стекал ручьями по его жесткой щетине, густой пар валил от разгоряченного бегом тела. Его единственный глаз, горящий первобытным огнем, смотрел прямо на торчащую из болота голову Кузьмы.
— Пришел посмотреть... как я подыхаю? — прохрипел Кузьма. Губы его посинели и едва шевелились, язык распух. — Смотри... Твоя взяла.
Вепрь не уходил. Он переминался с ноги на ногу, издавая глухие, ворчащие звуки, словно разговаривал сам с собой. Животное помнило. У зверей память устроена не так, как у людей. Она не лжет, не приукрашивает. Она хранится не в словах, а в запахах, в ощущениях боли и избавления от нее. Запах этого человека был навеки связан с моментом, когда смертельная сталь перестала душить, с возвращением свободы.
Зверь понимал, что происходит. Древний инстинкт подсказывал ему, что трясина опасна, что к ней нельзя подходить. Но что-то другое, более сильное, чем инстинкт самосохранения, что-то, чему нет названия в учебниках биологии, заставляло его оставаться.
Кабан осторожно приблизился. Он пробовал почву копытом, проверяя надежность. Подошел к самому краю зыбуна, там, где мощное сплетение корней старой ели создавало твердый порог, не дающий земле обвалиться.
Он опустил свою огромную, уродливую, клыкастую голову к самому лицу человека. Из пасти пахло прелыми желудями, землей и дикой, необузданной силой.
— Ну же... — прошептал Кузьма, чувствуя, как сознание уплывает в темноту от переохлаждения.
Он с нечеловеческим усилием высвободил одну руку из вязкой жижи. Пальцы, скрюченные, посиневшие и негнущиеся, потянулись к зверю.
Кабан не отшатнулся. Он подставил свою морду, позволяя человеку ухватиться. Он ждал.
Кузьма вцепился закоченевшими руками за изогнутые, как сабли, клыки вепря. Это была единственная надежда, соломинка, за которую хватается утопающий. Но эта соломинка была из кости и мышц.
— Тяни... — выдохнул он.
Зверь почувствовал тяжесть и начал медленно пятиться назад. Мощная, как у быка, шея кабана напряглась, бугры мышц вздулись под шкурой. Это был живой домкрат, комок природной энергии.
Рывок.
Кузьма застонал от острой боли в плечах, ему показалось, что суставы сейчас вылетят из сумок. Болото не хотело отдавать добычу, оно громко чмокало, сопротивлялось, тянуло назад.
Вепрь глухо зарычал, упираясь короткими, сильными ногами в корни. Его копыта рыли землю, выбрасывая комья грязи. Он тянул упрямо, мощно, без остановок, рывками.
Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, тело Кузьмы начало подаваться вверх. Сначала показались плечи, потом грудь. Грязь неохотно отпускала его, издавая громкие, неприличные звуки, лопались пузыри газа.
Еще один мощный рывок. Кабан мотнул головой, вложив в движение весь свой вес, и Кузьма буквально вылетел из ямы, как пробка из бутылки, проехав животом по грязи. Он лежал на твердой земле, черный от торфа, похожий на ожившую статую из глины, кашляя и жадно глотая ледяной воздух.
Вепрь стоял рядом, тяжело дыша, бока его ходили ходуном. Он снова толкнул человека рылом, проверяя, жив ли тот. Кузьма, не в силах подняться, протянул дрожащую руку и коснулся жесткой, мокрой, грязной шкуры зверя.
— Спасибо... брат... — прошептал он, и слезы смешались с грязью на его лице. Через секунду он провалился в спасительную темноту беспамятства.
Егор проклинал все на свете. Погода испортилась окончательно, его хваленый вездеход застрял в глубокой колее, и им с двумя помощниками, Вованом и Сиплым, пришлось провозиться больше часа, по колено в грязи, вытаскивая машину лебедкой. Они ехали проверять новые ловушки, установленные на дальних тропах, в надежде на богатую добычу.
— Все, хватит с меня! — злился Егор, сидя за рычагами управления и вытирая грязные руки о штаны. — Проверим ту большую поляну и валим домой, в баню. В такую погоду хороший хозяин собаку не выгонит, а мы тут грязь месим.
Вездеход, ломая кусты бампером, с ревом выехал на ту самую поляну, где находился «зыбун». Яркий свет галогеновых фар разрезал сумерки и выхватил из темноты странную, нереальную картину.
Егор резко ударил по тормозам, машину занесло. Он заглушил мотор. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по крыше.
— Гляди, шеф... — толкнул он локтем сидящего рядом Вована. — Ты видишь это?
Все трое замерли, прилипнув к лобовому стеклу, не веря своим глазам.
Посреди поляны, на островке твердой земли, лежал человек. Это был Кузьма — грязный, неподвижный, похожий на кусок самой трясины. Казалось, он мертв.
А над ним, широко расставив ноги и опустив голову, стоял тот самый гигантский секач, о трофейной голове которого мечтали все охотники района. Легендарный Одноглазый.
Зверь не убежал при виде вездехода и ослепительного света фар. Наоборот, он развернулся к стальному чудовищу грудью. Щетина на его загривке стояла дыбом, создавая гребень, из пасти вырывались клубы пара. Он закрывал собой беспомощного человека. Его единственный глаз горел зеленым мистическим огнем ярости. Он был готов к бою. Против машины, против ружей, против людей. Один против всех.
— Вот это трофей... — восхищенно прошептал Сиплый, потянувшись дрожащей рукой к чехлу с карабином «Тигр». — Шеф, он же сам стоит, как в тире. Пятьдесят метров! Стреляй, Егор! Это ж медаль на стену!
Егор медленно, как во сне, взял в руки тяжелый карабин. Он приложил приклад к плечу. В оптическом прицеле он видел голову кабана. Идеальный выстрел. Прямо под лопатку или в ухо. Одно плавное нажатие курка — и мечта сбылась. Мешает только этот Лешак, лежащий рядом... Но он снайпер, он сможет выстрелить аккуратно, не задев тело.
Зверь грозно щелкнул клыками. Этот сухой, костяной звук был слышен даже сквозь шум дождя и закрытые окна вездехода. Кабан сделал короткий выпад в сторону машины, демонстрируя готовность атаковать, но не отошел от лежащего тела ни на шаг.
— Он его... охраняет? — голос Вована дрогнул и сорвался на фальцет. — Егор, ты погляди. Он же его как верная собака охраняет. Разве так бывает?
Егор опустил карабин. Он был циничным, жестким человеком, прошедшим "лихие девяностые", не верил ни в бога, ни в черта, ни в чудеса. Но то, что он видел сейчас, ломало его картину мира, его понимание природы. Дикий зверь, убийца, лесной монстр — защищал человека. Защищал того самого Лешака, которого все люди считали изгоем и уродом.
В этом было что-то мистическое, древнее, библейское и пугающее. Страх перед этой необъяснимой, священной связью человека и зверя вдруг пересилил жадность и азарт охотника. Егор почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, и волосы на затылке зашевелились. Он внезапно понял с кристальной ясностью: если он сейчас выстрелит, если нарушит этот закон, если убьет этого зверя-хранителя, болото их отсюда живыми не выпустит. Случится что-то страшное, непоправимое. Сама земля восстанет против них.
— Не сметь... — тихо, но твердо сказал Егор.
— Ты чего, шеф? Такой шанс раз в жизни! — возмутился Сиплый.
— Я сказал — не сметь! — рявкнул Егор так, что помощники вжались в сиденья. — Убери ствол, убью.
Он посмотрел на лежащего Кузьму. Тот едва заметно пошевелился и слабо застонал.
— Живой, — констатировал Егор. — Надо же.
Он открыл дверь и вылез из вездехода под дождь. Кабан тут же напрягся, сгруппировался, готовый к прыжку.
— Тихо, тихо, Хозяин... — примирительно поднял пустые руки Егор, чувствуя себя песчинкой перед мощью этого зверя. — Не трону. Мир.
Он достал из кузова походную аптечку в оранжевом футляре и большой стальной термос с горячим чаем на травах. Осторожно, стараясь не делать резких движений, положил их на высокую кочку метрах в десяти от зверя и человека.
— Это ему. Понял? Ему. Пусть живет.
Егор медленно попятился к машине, не сводя глаз с кабана, запрыгнул в кабину и резко развернул вездеход, поднимая фонтаны грязи.
— Валим отсюда, — бросил он своим притихшим людям. — И чтоб никто в деревне не болтал, что мы испугались. Мы не испугались. Мы... мы просто поняли.
Кузьма очнулся от тепла. Кто-то, или ему привиделось, вливал ему в рот горячий, сладкий чай, пахнущий чабрецом. Он лежал на сухом мхе, укрытый куском брезента. Рядом никого не было, только стоял пустой термос и лежала нетронутая аптечка. И множество глубоких следов кабаньих копыт вокруг, словно зверь топтался всю ночь, закрывая его от ветра и согревая своим огромным горячим телом, пока он был без сознания.
Собрав последние крохи сил, шатаясь как пьяный, Кузьма добрался до своей землянки. Он заболел — сильный жар, бред и раздирающий легкие кашель мучили его несколько недель. Он лежал в темноте, пил отвары трав и вспоминал глаза зверя. Но он выжил.
С того дня жизнь на Дальнем кордоне изменилась.
Егор сдержал слово, данное самому себе в минуту мистического страха. Он отдал жесткий приказ своим людям снять все петли и капканы в радиусе десяти верст от землянки Кузьмы.
— Там Хозяин живет, — сказал он мужикам в деревенском магазине, и голос его звучал непривычно серьезно, без тени обычной насмешки. — И зверь ему служит. Лес их принял, они одной крови. И нам туда лезть не след. Не трогайте. Это заповедная зона.
Слухи в деревне разлетелись быстрее лесного пожара. История о том, как дикий вепрь спас Лешака, обросла невероятными подробностями, превратившись в настоящую легенду. Говорили, что кабан принес ему целебную траву, что Кузьма понимает язык зверей. Люди перестали видеть в Кузьме беглого каторжника или чернокнижника. Теперь в нем видели кого-то иного — хранителя леса, святого отшельника, человека, которому подвластна дикая природа. Страх сменился уважением и трепетом.
Но самое главное и теплое изменение произошло позже.
Когда Кузьма лежал в горячке в своей холодной землянке, к нему пришла помощь. Не звериная, а человеческая. Жена местного лесничего, Марья, женщина строгая, властная, но с большим и добрым сердцем, узнав от людей Егора о случившемся, заставила мужа запрячь лошадь в сани (снег уже лег плотно) и поехать на кордон.
Они нашли Кузьму в полубреду, истощенного и слабого.
— Ну что ж ты, герой, помирать вздумал? — ворчала Марья, заворачивая огромного, но ставшего легким мужчину в овчинные тулупы. — Ну уж нет. В лесу ты, может, и хозяин, а тут ты пациент. И не спорь со мной!
Они отвезли его в свой дом на краю деревни. Впервые за двадцать лет Кузьма оказался в настоящем тепле, среди чистых, пахнущих морозом простыней, запаха свежих пирогов с капустой и звонкого детского смеха. У лесничего было трое детей, которые сначала дичились и боялись «страшного дядю со шрамами», прятались за юбку матери. Но детское сердце чутко — они быстро привыкли к нему.
Кузьма, как оказалось, умел вырезать из дерева удивительные игрушки. Его руки, грубые, большие, мозолистые, сжимавшие маленький ножик, творили чудеса. Из простых чурок рождались медведи, смешные зайцы и, конечно, гордые кабаны.
Дети висли на нем, прося рассказать сказку про лес. И он рассказывал. Не страшные истории, которыми пугали их матери, а добрые, мудрые сказки о том, как деревья разговаривают шепотом листьев, и как звери помогают друг другу в беде.
Кузьма поправился, окреп, но возвращаться в сырую землянку насовсем не стал. Лесничий, увидев, как тот ладит с лесом и людьми, предложил ему работу — официальную, с жалованием, помощником егеря.
— Ты лес лучше меня знаешь, Кузьма, — сказал он, пожимая ему руку. — Хватит бобылем жить, дичать. Нам такой человек нужен. А жить можешь у нас во флигеле, пока свой дом не срубим. Поможем всем миром, мужики обещали.
В деревне его приняли. Шрамы больше никого не пугали — за ними люди, наконец, разглядели добрые, немного грустные глаза человека, который прошел через ад, но не потерял душу, не озлобился. Местные бабы, жалея одинокого мужчину, даже стали приносить ему пироги и варенье, пытаясь сосватать, но Кузьма лишь смущенно улыбался в бороду, качая головой. Его сердце было занято лесом.
А что же Одноглазый?
Он не исчез. Кузьма часто уходил в лес, на свой старый кордон, проверяя порядок. И там, на той самой заветной поляне, где когда-то смерть отступила перед дружбой, они встречались. Человек и зверь.
Они просто сидели рядом, как старые боевые товарищи. Кузьма рассказывал ему о своей новой жизни, о детях лесничего, о том, что строится новый сруб. Кабан слушал, шевеля большими ушами и похрустывая отборными желудями или морковкой, которые приносил ему Кузьма в рюкзаке.
Иногда, долгими зимними вечерами, когда метель завывала в трубе нового дома Кузьмы, стоящего на самой окраине деревни, у леса, к забору подходил огромный темный силуэт. Деревенские собаки, обычно брехливые, не лаяли — они поджимали хвосты и прятались в будки, чувствуя древнюю силу, с которой нельзя спорить.
Кузьма, чувствуя присутствие друга, выходил на крыльцо, накинув тулуп на плечи. Пар шел изо рта.
— Пришел, бродяга? — тихо спрашивал он в темноту.
Из морозной мглы доносилось довольное, утробное хрюканье.
Зверь знал, что здесь его друг. Знал, что здесь его не обидят.
Так поступок одного человека, пожалевшего того, кого все считали чудовищем, изменил всё вокруг. Он растопил лед не только в сердце одинокого отшельника, но и в черствых сердцах людей. Кузьма обрел семью, которой у него никогда не было, и дом, где его ждали. А страшный лес перестал быть местом тьмы и страха, став местом, где живет настоящая сказка о верности и дружбе, которая сильнее смерти, сильнее предрассудков и сильнее любого зла.