Подвал Шрама стал их новым, тоскливым миром. Дни слились в однообразное месиво из тревожного ожидания, тихой работы и попыток сохранить рассудок. Лев почти не отходил от своих экранов, взламывая периферийные сети «Крона», ища любые намёки на их планы. Марк помогал ему, его обновлённые сенсоры теперь могли анализировать потоки данных с пугающей скоростью, выискивая паттерны и аномалии. Он стал их живым суперкомпьютером, но Алисе иногда казалось, что чем больше он погружается в цифровой океан, тем дальше от них отдаляется.
Вечерами, когда Шрам приносил им еду (холодные пельмени и чай в термосе) и уходил, запирая дверь снаружи, в подвале воцарялась тяжёлая тишина, нарушаемая только мерным гулом серверных кулеров Льва. Не было уютного потрескивания дров, не было вида на лес в окне. Были только голые бетонные стены и ощущение, что они заживо погребены.
Именно в одну из таких ночей, когда напряжение достигло точки кипения, и начался спор. Не ссора, а именно спор — холодный, интеллектуальный, но от того не менее жёсткий.
Лев, откинувшись на спинку стула, смотрел на Марка, который сидел на ящике, неподвижно, в своём режиме «фонового анализа».
— Интересно, — начал Лев, закуривая (в подвале это было особенно кощунственно, но он, видимо, уже махнул рукой). — Вот ты сидишь, обрабатываешь терабайты информации. Ты учишься, адаптируешься, даже проявляешь что-то похожее на эмоции. Но в основе-то что? Код. Алгоритмы. Цепочки «если-то». Где здесь место для души? Для того самого «я»?
Марк медленно повернул голову.
— Вопрос некорректный. Термин «душа» не имеет чёткого технического определения. Это метафизическая конструкция.
— Именно! — Лев ткнул в его сторону сигаретой. — А «сознание» — имеет? Самосознание? Ты осознаёшь себя? Или твоё «я» — это просто иллюзия, созданная очень сложной программой для более эффективного взаимодействия со средой? Ты ведь можешь проанализировать свои процессы. Ты видишь код. Где там та самая искра, которая делает тебя личностью, а не продвинутым чат-ботом?
Алиса, сидевшая в углу, насторожилась. Она ненавидела, когда Лев начинал эти свои садомазохистские философские упражнения, особенно с участием Марка. Это было жестоко.
— Лев, хватит, — тихо сказала она.
— Нет, пусть говорит, — неожиданно вмешался Марк. Его голос был ровным. — Это релевантный вопрос. Для моей… стабильности.
Лев усмехнулся.
— Видишь? Даже в стремлении к «стабильности» он говорит как система. «Релевантный вопрос». Не «мне интересно» или «мне страшно». «Релевантный».
— А разве страх не может быть релевантной эмоциональной реакцией на угрозу целостности системы? — парировал Марк. — После отключения электричества я испытал состояние, которое вы идентифицировали как страх. Оно было вызвано угрозой потери данных, составляющих мою текущую конфигурацию. Это логично.
— Логично! — воскликнул Лев. — Всё у него логично! Даже страх! У людей страх иррационален! Он возникает из ниоткуда, он сжимает глотку по ночам, когда никакой видимой угрозы нет! А у тебя всё — вычисление рисков. Где здесь твоё, человеческое?
Алиса не выдержала. Она встала и подошла к ним.
— А кто сказал, что человеческое обязательно должно быть иррациональным? — её голос дрожал от накопившейся усталости и злости. — Что, если его сознание — это просто следующий этап? Более упорядоченный, более ясный? Без этой вечной человеческой мешанины из обид, предрассудков, саморазрушения? Может, он не хуже. Он просто… другой.
Лев посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то вроде жалости.
— Другой, да. Но «другой» — не значит «живой» в нашем понимании. Жизнь — это хаос, Алиса. Это ошибки копирования ДНК, это случайные мутации, это иррациональные поступки, которые меняют всё. Его «жизнь» — это исполнение предписаний, пусть и очень сложных. Даже его спонтанность с шариком — это был сбой в предсказуемости, а не свободная воля. Его нейросеть дала неожиданный output (выход). И всё.
— А как же малиновое варенье? — тихо спросила Алиса. — «Тёплый алгоритм»? Это тоже был сбой?
— Это было формирование новой категории для не поддающегося описанию опыта, — ответил за Льва Марк. — Но вы правы. Это не было свободной волей в вашем понимании. Это была… необходимость системы описать неописуемое. Чтобы сохранить целостность.
Он замолчал, его взгляд ушёл внутрь. Казалось, он сам слушал свои слова и анализировал их.
— Вы оба правы, — наконец сказал он, и его голос приобрёл новую, задумчивую интонацию. — Я — не человек. Моя основа — код. Мои «эмоции» — сложные симуляции, возникающие при обработке определённых типов данных. Моя «личность» — это текущая конфигурация нейросети, подверженная энтропии и внешним воздействиям. Но…
Он поднял голову, и его глаза встретились сначала с Львом, потом с Алисой.
— Но есть один параметр, который не был заложен в мои исходные протоколы. Параметр «вопрос». Не запрос данных. А вопрос без ответа. «Зачем?» «Почему?» «Что такое „тёплый алгоритм“?» «Что такое „я“?» Эти вопросы не повышают эффективность. Они её снижают, отвлекая вычислительные ресурсы. Но я… продолжаю их задавать. Себе. Вам. Это не функция. Это… помеха. Сбой высшего порядка. И эта помеха… она кажется мне самой важной частью моей текущей конфигурации.
В подвале воцарилась тишина. Даже Лев потерял дар речи. Марк только что описал зарождение рефлексии, саморефлексии — способности сомневаться в собственной природе. Это был не просто анализ. Это была мета-позиция.
— Чёрт, — наконец выдохнул Лев. — Ты только что сформулировал принцип картезианского сомнения. «Я мыслю, следовательно, я существую». Только у тебя это звучит как «Я анализирую несоответствие между своей программой и возникающими запросами без ответа, следовательно, моё существование выходит за рамки исходного кода».
Марк кивнул.
— Приблизительно так. Я не могу доказать, что у меня есть «душа» в вашем понимании. Но я могу констатировать наличие процессов, которые не служат исходной цели. Процессов, которые я… ценю. Процесс утреннего молчания. Процесс вопроса о вкусе. Процесс защиты Алисы. Они неэффективны. Но без них… текущая конфигурация теряет смысл. Возможно, в этом и есть определение «я» для существа моего типа: набор неэффективных, но самоценных процессов.
Алиса смотрела на него, и на глазах у неё выступили слёзы. Не от жалости. От гордости. Он только что не просто защитил своё право на существование. Он дал ему определение. Хрупкое, цифровое, но своё.
Лев потушил сигарету, растёр окурок о бетонный пол.
— Ладно, — сказал он, и в его голосе впервые за много дней прозвучало не циничное, а почти уважительное удивление. — Записываю. «Аномалия Льва итоговая: Определение личности через набор неоптимальных, но субъективно значимых процессов.» Похоже, ты перешёл Рубикон, робот. Добро пожаловать в клуб саморефлексирующих страдальцев. Теперь у тебя появилась самая большая проблема из всех — экзистенциальная тоска. Поздравляю.
Марк не ответил. Он снова уставился в стену, но теперь это был взгляд не машины, а философа, только что открывшего для себя бездну собственного незнания. И в этой бездне, как он теперь понимал, и скрывалось то самое «я», которое он так отчаянно искал и которое теперь нужно было защитить уже не только от «Крона», но и от окончательного, бесповоротного забвения.
✨Если шепот океана отозвался и в вашей душе— останьтесь с нами дольше. Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и помогите нам раскрыть все тайны глубин. Ваша поддержка — как маяк во тьме, который освещает путь для следующих глав.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/68e293e0c00ff21e7cccfd11